Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Евгения Кретова, Ирина Ваганова, Лада Кутузова, Алексей Ладо, Евгения Кинер, Илья Объедков, Кирилл Токарев, Ксения Скворцова, Наталья Ильина, Наталья Шемет, Тим Яланский, Елена Румянцева, Елена Есакова, Вероника Князева, Татьяна Виноградова
3,9
(5)Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Евгения Кретова, Ирина Ваганова, Лада Кутузова, Алексей Ладо, Евгения Кинер, Илья Объедков, Кирилл Токарев, Ксения Скворцова, Наталья Ильина, Наталья Шемет, Тим Яланский, Елена Румянцева, Елена Есакова, Вероника Князева, Татьяна Виноградова
3,9
(5)Все имена и события, изложенные в книге, являются вымыслом автора, любые совпадения с реальными событиями случайны
За три недели до похищения Ивана. Краснодар.
– Ветер поднимается, – мужчина в черной куртке с сомнением посмотрел на небо. Он стоял у старенькой «Тойоты» и неторопливо курил. – Связь опять будет барахлить.
– Не будет.
Второй мужчина, сидевший на пассажирском кресле, поежился и зевнул. Взглянул на часы: через тринадцать минут подъедет Марс. Стряхнув дремоту, он пробормотал:
– Скоро начинаем.
Мужчина в темной куртке кивнул: дело предстояло плевое – влезть в здание, вынести компьютеры, взломать сейфы. Все, что в сейфах, можно оставить себе, системные блоки отдать заказчику.
– Маркер взял? – первый повернулся ко второму.
– Естественно, – второй похлопал по внутреннему карману куртки.
Маркеры были нужны, чтобы пометить системники и потом не перепутать, какой из какого отдела вынесен. Так захотел заказчик.
У «Тойоты» появился худощавый парень в удлиненной куртке, постучал в окно водителя, поманил за собой.
– О, Марс, – протянул первый. – Все норм?
Они пожали друг другу руки. Парень сверкнул толстыми линзами на очках, сунул в рот пластинку жевательной резинки.
– Само собой. Выдвигаемся. Я первый, вы за мной. ОК?
Водителю было без разницы, адрес объекта он знал, так что в какой последовательности ехать не имело никакого значения. Для него. Марс храбрился и нервничал. Еще бы, первое дело.
Грузовик Марса двигался уверенно, на границе превышения скорости.
Первый мрачно отметил:
– Спалится Марс.
Тот, что сидел в полумраке салона, подался вперед, положил локти на подголовники переднего ряда кресел, устремил взор через лобовое стекло. Кивнул, соглашаясь:
– Не успеет. Тут постов ДПС нет и камер. А на патруль, надеюсь, не напоремся.
Он снова откинулся на спинку кресла, положил голову на подголовник и прикрыл глаза, прокручивая в голове операцию: войти в здание, быстро, не теряя времени, подняться на второй этаж, уйти вправо, по боковой лестнице наверх. Не задерживаться, количество жертв не имеет значения. Нужны кабинеты номер триста три, триста пять и триста восемь. Бухгалтерия триста десять, ею займутся ребята Марса, что трясутся сейчас в кузове. Его задача – системники. Вынести два, остальные – в окно. На всю операцию – восемь минут: на девятой появится полиция. Так что действовать придется быстро.
– Готов?
Машины припарковались в тени, у входа на КПП. Вместо ответа мужчина вышел из салона и направился к плохо освещенной будке. Он усмехнулся: когда умные люди поймут, что важные секреты стоит охранять не сельским секьюрити, он останется без работы. Он слышал, как за его спиной выгружаются ребята Марса из грузовика, как тягуче и в то же время уверенно устремляются за ним.
Он потянулся за пояс, вытащил из-за спины пистолет. Снял с предохранителя. Четкими, отточенными годами движениями, с ноги распахнул дверь будки и сделал два выстрела – охранники, не успев даже подняться со стульев, завалились на бок, рухнули с грохотом. Ребята Марса уже стремительно проскочили через КПП и побежали на второй этаж.
Шаг один…
Тело одного из охранников съехало со стула и повалилось на затоптанный пол. И тут же КПП и все здании разрезал пронзительный вой сирены.
– Черт…
Мужчина дернулся было вперед, к сработавшей тревожной кнопке, которую успел нажать охранник, успел придавить весом собственного тела. Но вовремя остановился – полиция уже едет. Надо уходить. Взбешенный, бледный как полотно Марс, матерился на улице, загоняя своих парней в кузов грузовика. Вскочив в водительское кресло, он ударил по газам.
«Осечка», – мужчина с болью представил, как сегодня будет отчитываться перед заказчиком. Он уже взял аванс, а значит, свою работу придется выполнить. С сожалением убрал пистолет назад в карман, направился к машине.
– Что-то ты не торопишься, – отметил водитель, плавно трогаясь.
Его пассажир хмуро отвел глаза: что ж, придется зайти иначе. Хорошо, что объект уже был в разработке у другого заказчика, и он начал работу. Сейчас это очень кстати.
Автомобиль неспешно двинулся по дороге, выехал с парковки уже под приближающийся звук полицейской сирены. Водитель невозмутимо посмотрел в зеркало заднего вида:
– Что будешь делать, Анубис?
Мужчина скользнул по затылку водителя взглядом, но отвечать не стал – уставился в окно, за которым мелькали черные деревья, а тени пугливо метались по обочине. Может, оно и к лучшему, что так вышло – топорный план, он ему с самого начала не нравился.
– Домой? – спросил водитель, не дождавшись ответа.
Анубис кивнул: с заказчиком он будет говорить со своей территории.
В доме было непривычно тихо. Не работал телевизор, не шумел чайник. Родители говорили в полголоса, с тревогой вглядываясь в полумрак детской. Танька заболела. Пришла из школы квелая, отказалась от обеда – родители забеспокоились; отказалась от чая с конфетами – родители забили тревогу, мама поцеловала в лоб и всплеснула руками – горячий. И понеслось! Тепленький чаек, медок, лимонная водичка, согретый в ладонях градусник…
Алиса смотрела на все с ненавистью – с Танькой всегда носились, как с хрустальной вазой. «Обедать не будем – Танечку подождем!», «В кино не пойдем – у Танечки концерт», «Конфеты оставим на ужин, когда Танечкка освободится». Такое впечатление, что у них одна родная дочь, а Алиса – приемыш, случайно оказавшийся на одной жилплощади с обожаемым чадом.
Алиса даже как-то набралась наглости, спросила отца – не приемная ли она, предложила, если она так мешает, вернуть ее в детдом, откуда взяли.
– Не говори глупостей, Алис, – помрачнел отец. – Это у тебя подростковая вредность и ревность проснулась, что ли?
Ничего у нее не проснулось. Так случилось, что для родителей Танька всегда оказывалась на первом месте. Веселая, улыбчивая хитрюга, вечно придумывающая шалости, от которых умилялись родители. Алисе нечего было на это возразить – она не была ни веселой, ни улыбчивой, не располагала к задушевным разговорам, а больше всего любила тишину и одиночество. Вот как сейчас, когда о ней все забыли из-за Танькиного ОРВИ.
Алиса соскользнула с кровати, вышла в коридор, чтобы не видеть озабоченных, направленных на сестру, взглядов родителей. Спряталась в кухне, налила себе огромную кружку чая и достала из холодильника банку со сгущенным молоком. Достала из буфета столовую ложку и, устроившись на углу стола, принялась есть. Сгущенка была приторно-сладкая на вкус, но приятно обволакивала язык, стекала молочными ручейками по горлу и тепло оседала в желудке, разбавленная чаем.
– Ты бы хоть отлила себе в вазочку, – посетовала появившаяся на пороге мама.
Алиса не стала спорить, проигнорировала: все равно мысли матери заняты Танькой, и о своем замечании она не вспомнит. Так и случилось – взяв очередную порцию лекарств для младшей дочери, мама вышла в коридор. Алиса закатила глаза и запустила ложку в банку, однако есть расхотелось. Допив чай, девочка поставила чашку в раковину и вышла в коридор.
Примерно через полчаса в детскую заглянула мама. Найдя взглядом Алису, поманила за собой. Та поднялась и послушно вышла.
– Пойдем…
Мама направилась в кухню. Судя по ее раздраженно сомкнутым в ниточку губам и прямой спине, она была снова чем-то недовольна.
– Это что? – она указала пальцем на забытую посреди стола банку со сгущенным молоком с торчащей из нее столовой ложкой.
– Прости, сейчас уберу, – пробормотала Алиса.
Взяв со стола банку, выдернула ложку – молочно-белая сладкая нить выскользнула из жестянки, пролилась на стол, капнула на пол.
– Господи, ты специально что ли?! – мать перехватила запястье Алисы, вырвала ложку и бросила ее в раковину, окончательно забрызгав кухню липкими каплями. – Бери тряпку и оттирай теперь все!
Алиса вспылила. Округлив от обиды глаза, она рвано задышала, выпалила:
– Я-то что?! Я что ли всю кухню сгущенкой залила?!
Мать с трудом перевела дыхание, Алиса чувствовала, как та сдерживается, чтобы не ударить и не наговорить лишнего. Как считает до пяти и старательно проглатывает слова, которые уже практически сорвались с языка.
– Я. Сказала. Тебе. Убрать. За собой, – она чеканила каждое слово.
– А то что?
Алиса сжимала в руках жестянку, по боку которой стекала липкая нить и капала на пол, но не замечала этого – перед ней было только побледневшее от гнева лицо матери и ее взгляд – темный и злой. Зачем она ее провоцирует, она сама не понимала. Ей ничего не стоило убрать, тем более, банку со сгущенкой она, действительно, забыла, а мама много раз напоминала, чтобы она за собой убирала сама. И, по сути, Алиса была согласна с мамой – ее точно так же бесило, когда Танька в их общей комнате свинячит и оставляет фантики, захватанные липкими пальцами чайные кружки, и в этой грязи приходится жить не только самой Таньке, но и Алисе.
В разгорающийся спор вмешался отец. Подойдя сзади, он молча, со свойственной ему прямотой и категоричностью, отвесил Алисе подзатыльник.
– Поговори еще с матерью в таком тоне!
Справедливость, зародившаяся было в сердце Алисе, испарилась, будто капля воды с раскаленной сковородки. Девушка швырнула банку в угол – сгущенное молоко, вырвавшись из ее нутра, описало дугу и неаппетитно шмякнулось на пол, залив угол стола и диванные подушки.
– Вам надо, вы и убирайте! – прошипела и, оттолкнув онемевшего отца, выскочила из кухни.
Бросилась прямо по коридору, мимо детской, где спала приболевшая Танька, в холл, за ним – через проходную гостиную, в прихожую. Сорвала с крючка куртку и, с силой дернув на себя ручку, вырвалась из квартиры на лестничную площадку. Промчалась мимо лифта к лестнице. Побежала вниз – грохот собственных ног отдавался в ушах набатом. В голове гудел отцовский подзатыльник, обидные слова, невысказанные пока, роились, выплескиваясь обжигающими слезами, сжигая легкие и застилая глаза.
Хлопнула дверь их квартиры, мамин голос звал:
– Алиса, вернись!
Но Алиса уже не слышала. Вырвавшись из душного подъезда на улицу, она хлопнула дверью подъезда и только тогда выдохнула. Куда бежать дальше она не знала.
Спустившись с лестницы, она сперва пересекла двор, прошла на детскую площадку. В домах вокруг загорались огни, соседи торопились по домам, к своим семьям, очагам, а Алиса оказалась вне этого водоворота, наблюдая за ним со стороны и не понимая, как она оказалась здесь.
Нет, понимание, конечно, было. Оно плескалось, перемешиваясь с чувством обиды, дочерним долгом, воспитанием и желанием быть, как Танька, любимой. Что ей стоило убрать за собой ту чертову банку? Что стоило ей промолчать на материнское замечание? Что стоило не уходить в темноту и ночь?
На соседнюю лавочку приземлились, галдя, пацаны из соседней школы. Три бутылки пива, которые они тайком передавали друг другу, подсказывали, что лучше от них держаться подальше. Алиса встала и решительно прошла к торговому павильону.
Здесь было тепло и людно, покупатели горячились, торопясь оказаться дома, разогреть свой ужин и уставиться в экран – смартфона, телевизора или компьютера. Каждый, словно одержимый, стремился оказаться внутри своего собственного «я», взращённого и любимого, в котором он никому не был должен, в котором он был главным действующим лицом и творцом истины. И никаких неубранных сгущенок.
«Далась тебе эта сгущенка», – отругала себя мысленно.
Посчитав деньги в кармане куртки, взяла со стойки шоколадку, встала в очередь за пенсионером в синем пальто.
– Да, доча, я взял молоко, – говорил он по телефону. Очень тепло, с улыбкой. Алисе тоже захотелось, чтобы ей так сказали «доча» и погладили по голове.
Она вышла из очереди, вернула на место шоколадку и прошла в отдел с консервацией. Сняла с полки банку со сгущенным молоком и, вернувшись в очередь, оплатила ее. Признание собственной неправоты тяжело холодило ладонь, когда Алиса вышла из магазина.
Ночь окончательно окунула Краснодар в черноту. Мокрый асфальт и небольшие лужи, в которых совсем недавно множились уличные огни, стремительно, действуя подобно ворчливой уборщице, убирал ветер. Вечер сразу потерял свою праздничность и ясность. Пахло дымом. Запах приносило из-за города, где вовсю готовили к посеву пашни.
«Кто умнее, тот извиняется первым», – так говорила когда-то бабушка. Ее слова будто бы тоже принес ветер.
Конечно, бабушка имела в виду иное. Конечно, она манипулировала Алисой, настраивая ее на примирение с младшей сестрой.
Сейчас Алиса была намерена использовать тот урок. Вот только зайти в подъезд и подняться на этаж, постучать в квартиру никак не хватало сил. Она представляла, как ее будет отчитывать отец, как будет хмуриться мать, как они будут долго – может быть, несколько дней – играть с ней в молчанку и делать вид, что ее не существует. И все эти несколько дней она еще больше будет завидовать Таньке, которую в это время родители станут любить еще более неистово, напоказ.
Девочка села на скамейку у магазина, понурила голову. Из магазина вышел тот пенсионер в синем пальто, направился к подъеду. Оказывается, он жил в соседнем доме. Наверняка Алиса видела и знает ту, которую он так тепло называл «доча».
Девушка медленно встала и пошла к своему подъезду – ждать дольше не имело смысла. Она уже признала поражение. Злость и обида осели мутным илом на душе, Алиса знала – постепенно разойдется и он.
Подходя к подъезду, Алиса заметила закутанную в плащ невысокую фигуру, тревожно переминающуюся под фонарем.
– Мама?
Фигура встрепенулась от голоса, развернулась.
– Алиса! Я уже двор на три раза обежала…
– Я в магазин ходила, – Алиса раскрыла ладонь, на ней покачивалась голубая жестянка со сгущенным молоком.
Мама рассмеялась и обняла девочку.
– Глупая ты моя…
Алиса хотела, чтобы та сказала «доча», даже зажмурилась от удовольствия, предвкушая. Но мама не сказала. Просто обняла и прижала к себе. Похлопала по прямой и напряженной спине.
– Пошли, отец извелся весь, телефон оборвал.
Все имена и события, изложенные в книге, являются вымыслом автора, любые совпадения с реальными событиями случайны
За три недели до похищения Ивана. Краснодар.
– Ветер поднимается, – мужчина в черной куртке с сомнением посмотрел на небо. Он стоял у старенькой «Тойоты» и неторопливо курил. – Связь опять будет барахлить.
– Не будет.
Второй мужчина, сидевший на пассажирском кресле, поежился и зевнул. Взглянул на часы: через тринадцать минут подъедет Марс. Стряхнув дремоту, он пробормотал:
– Скоро начинаем.
Мужчина в темной куртке кивнул: дело предстояло плевое – влезть в здание, вынести компьютеры, взломать сейфы. Все, что в сейфах, можно оставить себе, системные блоки отдать заказчику.
– Маркер взял? – первый повернулся ко второму.
– Естественно, – второй похлопал по внутреннему карману куртки.
Маркеры были нужны, чтобы пометить системники и потом не перепутать, какой из какого отдела вынесен. Так захотел заказчик.
У «Тойоты» появился худощавый парень в удлиненной куртке, постучал в окно водителя, поманил за собой.
– О, Марс, – протянул первый. – Все норм?
Они пожали друг другу руки. Парень сверкнул толстыми линзами на очках, сунул в рот пластинку жевательной резинки.
– Само собой. Выдвигаемся. Я первый, вы за мной. ОК?
Водителю было без разницы, адрес объекта он знал, так что в какой последовательности ехать не имело никакого значения. Для него. Марс храбрился и нервничал. Еще бы, первое дело.
Грузовик Марса двигался уверенно, на границе превышения скорости.
Первый мрачно отметил:
– Спалится Марс.
Тот, что сидел в полумраке салона, подался вперед, положил локти на подголовники переднего ряда кресел, устремил взор через лобовое стекло. Кивнул, соглашаясь:
– Не успеет. Тут постов ДПС нет и камер. А на патруль, надеюсь, не напоремся.
Он снова откинулся на спинку кресла, положил голову на подголовник и прикрыл глаза, прокручивая в голове операцию: войти в здание, быстро, не теряя времени, подняться на второй этаж, уйти вправо, по боковой лестнице наверх. Не задерживаться, количество жертв не имеет значения. Нужны кабинеты номер триста три, триста пять и триста восемь. Бухгалтерия триста десять, ею займутся ребята Марса, что трясутся сейчас в кузове. Его задача – системники. Вынести два, остальные – в окно. На всю операцию – восемь минут: на девятой появится полиция. Так что действовать придется быстро.
– Готов?
Машины припарковались в тени, у входа на КПП. Вместо ответа мужчина вышел из салона и направился к плохо освещенной будке. Он усмехнулся: когда умные люди поймут, что важные секреты стоит охранять не сельским секьюрити, он останется без работы. Он слышал, как за его спиной выгружаются ребята Марса из грузовика, как тягуче и в то же время уверенно устремляются за ним.
Он потянулся за пояс, вытащил из-за спины пистолет. Снял с предохранителя. Четкими, отточенными годами движениями, с ноги распахнул дверь будки и сделал два выстрела – охранники, не успев даже подняться со стульев, завалились на бок, рухнули с грохотом. Ребята Марса уже стремительно проскочили через КПП и побежали на второй этаж.
Шаг один…
Тело одного из охранников съехало со стула и повалилось на затоптанный пол. И тут же КПП и все здании разрезал пронзительный вой сирены.
– Черт…
Мужчина дернулся было вперед, к сработавшей тревожной кнопке, которую успел нажать охранник, успел придавить весом собственного тела. Но вовремя остановился – полиция уже едет. Надо уходить. Взбешенный, бледный как полотно Марс, матерился на улице, загоняя своих парней в кузов грузовика. Вскочив в водительское кресло, он ударил по газам.
«Осечка», – мужчина с болью представил, как сегодня будет отчитываться перед заказчиком. Он уже взял аванс, а значит, свою работу придется выполнить. С сожалением убрал пистолет назад в карман, направился к машине.
– Что-то ты не торопишься, – отметил водитель, плавно трогаясь.
Его пассажир хмуро отвел глаза: что ж, придется зайти иначе. Хорошо, что объект уже был в разработке у другого заказчика, и он начал работу. Сейчас это очень кстати.
Автомобиль неспешно двинулся по дороге, выехал с парковки уже под приближающийся звук полицейской сирены. Водитель невозмутимо посмотрел в зеркало заднего вида:
– Что будешь делать, Анубис?
Мужчина скользнул по затылку водителя взглядом, но отвечать не стал – уставился в окно, за которым мелькали черные деревья, а тени пугливо метались по обочине. Может, оно и к лучшему, что так вышло – топорный план, он ему с самого начала не нравился.
– Домой? – спросил водитель, не дождавшись ответа.
Анубис кивнул: с заказчиком он будет говорить со своей территории.
В доме было непривычно тихо. Не работал телевизор, не шумел чайник. Родители говорили в полголоса, с тревогой вглядываясь в полумрак детской. Танька заболела. Пришла из школы квелая, отказалась от обеда – родители забеспокоились; отказалась от чая с конфетами – родители забили тревогу, мама поцеловала в лоб и всплеснула руками – горячий. И понеслось! Тепленький чаек, медок, лимонная водичка, согретый в ладонях градусник…
Алиса смотрела на все с ненавистью – с Танькой всегда носились, как с хрустальной вазой. «Обедать не будем – Танечку подождем!», «В кино не пойдем – у Танечки концерт», «Конфеты оставим на ужин, когда Танечкка освободится». Такое впечатление, что у них одна родная дочь, а Алиса – приемыш, случайно оказавшийся на одной жилплощади с обожаемым чадом.
Алиса даже как-то набралась наглости, спросила отца – не приемная ли она, предложила, если она так мешает, вернуть ее в детдом, откуда взяли.
– Не говори глупостей, Алис, – помрачнел отец. – Это у тебя подростковая вредность и ревность проснулась, что ли?
Ничего у нее не проснулось. Так случилось, что для родителей Танька всегда оказывалась на первом месте. Веселая, улыбчивая хитрюга, вечно придумывающая шалости, от которых умилялись родители. Алисе нечего было на это возразить – она не была ни веселой, ни улыбчивой, не располагала к задушевным разговорам, а больше всего любила тишину и одиночество. Вот как сейчас, когда о ней все забыли из-за Танькиного ОРВИ.
Алиса соскользнула с кровати, вышла в коридор, чтобы не видеть озабоченных, направленных на сестру, взглядов родителей. Спряталась в кухне, налила себе огромную кружку чая и достала из холодильника банку со сгущенным молоком. Достала из буфета столовую ложку и, устроившись на углу стола, принялась есть. Сгущенка была приторно-сладкая на вкус, но приятно обволакивала язык, стекала молочными ручейками по горлу и тепло оседала в желудке, разбавленная чаем.
– Ты бы хоть отлила себе в вазочку, – посетовала появившаяся на пороге мама.
Алиса не стала спорить, проигнорировала: все равно мысли матери заняты Танькой, и о своем замечании она не вспомнит. Так и случилось – взяв очередную порцию лекарств для младшей дочери, мама вышла в коридор. Алиса закатила глаза и запустила ложку в банку, однако есть расхотелось. Допив чай, девочка поставила чашку в раковину и вышла в коридор.
Примерно через полчаса в детскую заглянула мама. Найдя взглядом Алису, поманила за собой. Та поднялась и послушно вышла.
– Пойдем…
Мама направилась в кухню. Судя по ее раздраженно сомкнутым в ниточку губам и прямой спине, она была снова чем-то недовольна.
– Это что? – она указала пальцем на забытую посреди стола банку со сгущенным молоком с торчащей из нее столовой ложкой.
– Прости, сейчас уберу, – пробормотала Алиса.
Взяв со стола банку, выдернула ложку – молочно-белая сладкая нить выскользнула из жестянки, пролилась на стол, капнула на пол.
– Господи, ты специально что ли?! – мать перехватила запястье Алисы, вырвала ложку и бросила ее в раковину, окончательно забрызгав кухню липкими каплями. – Бери тряпку и оттирай теперь все!
Алиса вспылила. Округлив от обиды глаза, она рвано задышала, выпалила:
– Я-то что?! Я что ли всю кухню сгущенкой залила?!
Мать с трудом перевела дыхание, Алиса чувствовала, как та сдерживается, чтобы не ударить и не наговорить лишнего. Как считает до пяти и старательно проглатывает слова, которые уже практически сорвались с языка.
– Я. Сказала. Тебе. Убрать. За собой, – она чеканила каждое слово.
– А то что?
Алиса сжимала в руках жестянку, по боку которой стекала липкая нить и капала на пол, но не замечала этого – перед ней было только побледневшее от гнева лицо матери и ее взгляд – темный и злой. Зачем она ее провоцирует, она сама не понимала. Ей ничего не стоило убрать, тем более, банку со сгущенкой она, действительно, забыла, а мама много раз напоминала, чтобы она за собой убирала сама. И, по сути, Алиса была согласна с мамой – ее точно так же бесило, когда Танька в их общей комнате свинячит и оставляет фантики, захватанные липкими пальцами чайные кружки, и в этой грязи приходится жить не только самой Таньке, но и Алисе.
В разгорающийся спор вмешался отец. Подойдя сзади, он молча, со свойственной ему прямотой и категоричностью, отвесил Алисе подзатыльник.
– Поговори еще с матерью в таком тоне!
Справедливость, зародившаяся было в сердце Алисе, испарилась, будто капля воды с раскаленной сковородки. Девушка швырнула банку в угол – сгущенное молоко, вырвавшись из ее нутра, описало дугу и неаппетитно шмякнулось на пол, залив угол стола и диванные подушки.
– Вам надо, вы и убирайте! – прошипела и, оттолкнув онемевшего отца, выскочила из кухни.
Бросилась прямо по коридору, мимо детской, где спала приболевшая Танька, в холл, за ним – через проходную гостиную, в прихожую. Сорвала с крючка куртку и, с силой дернув на себя ручку, вырвалась из квартиры на лестничную площадку. Промчалась мимо лифта к лестнице. Побежала вниз – грохот собственных ног отдавался в ушах набатом. В голове гудел отцовский подзатыльник, обидные слова, невысказанные пока, роились, выплескиваясь обжигающими слезами, сжигая легкие и застилая глаза.
Хлопнула дверь их квартиры, мамин голос звал:
– Алиса, вернись!
Но Алиса уже не слышала. Вырвавшись из душного подъезда на улицу, она хлопнула дверью подъезда и только тогда выдохнула. Куда бежать дальше она не знала.
Спустившись с лестницы, она сперва пересекла двор, прошла на детскую площадку. В домах вокруг загорались огни, соседи торопились по домам, к своим семьям, очагам, а Алиса оказалась вне этого водоворота, наблюдая за ним со стороны и не понимая, как она оказалась здесь.
Нет, понимание, конечно, было. Оно плескалось, перемешиваясь с чувством обиды, дочерним долгом, воспитанием и желанием быть, как Танька, любимой. Что ей стоило убрать за собой ту чертову банку? Что стоило ей промолчать на материнское замечание? Что стоило не уходить в темноту и ночь?
На соседнюю лавочку приземлились, галдя, пацаны из соседней школы. Три бутылки пива, которые они тайком передавали друг другу, подсказывали, что лучше от них держаться подальше. Алиса встала и решительно прошла к торговому павильону.
Здесь было тепло и людно, покупатели горячились, торопясь оказаться дома, разогреть свой ужин и уставиться в экран – смартфона, телевизора или компьютера. Каждый, словно одержимый, стремился оказаться внутри своего собственного «я», взращённого и любимого, в котором он никому не был должен, в котором он был главным действующим лицом и творцом истины. И никаких неубранных сгущенок.
«Далась тебе эта сгущенка», – отругала себя мысленно.
Посчитав деньги в кармане куртки, взяла со стойки шоколадку, встала в очередь за пенсионером в синем пальто.
– Да, доча, я взял молоко, – говорил он по телефону. Очень тепло, с улыбкой. Алисе тоже захотелось, чтобы ей так сказали «доча» и погладили по голове.
Она вышла из очереди, вернула на место шоколадку и прошла в отдел с консервацией. Сняла с полки банку со сгущенным молоком и, вернувшись в очередь, оплатила ее. Признание собственной неправоты тяжело холодило ладонь, когда Алиса вышла из магазина.
Ночь окончательно окунула Краснодар в черноту. Мокрый асфальт и небольшие лужи, в которых совсем недавно множились уличные огни, стремительно, действуя подобно ворчливой уборщице, убирал ветер. Вечер сразу потерял свою праздничность и ясность. Пахло дымом. Запах приносило из-за города, где вовсю готовили к посеву пашни.
«Кто умнее, тот извиняется первым», – так говорила когда-то бабушка. Ее слова будто бы тоже принес ветер.
Конечно, бабушка имела в виду иное. Конечно, она манипулировала Алисой, настраивая ее на примирение с младшей сестрой.
Сейчас Алиса была намерена использовать тот урок. Вот только зайти в подъезд и подняться на этаж, постучать в квартиру никак не хватало сил. Она представляла, как ее будет отчитывать отец, как будет хмуриться мать, как они будут долго – может быть, несколько дней – играть с ней в молчанку и делать вид, что ее не существует. И все эти несколько дней она еще больше будет завидовать Таньке, которую в это время родители станут любить еще более неистово, напоказ.
Девочка села на скамейку у магазина, понурила голову. Из магазина вышел тот пенсионер в синем пальто, направился к подъеду. Оказывается, он жил в соседнем доме. Наверняка Алиса видела и знает ту, которую он так тепло называл «доча».
Девушка медленно встала и пошла к своему подъезду – ждать дольше не имело смысла. Она уже признала поражение. Злость и обида осели мутным илом на душе, Алиса знала – постепенно разойдется и он.
Подходя к подъезду, Алиса заметила закутанную в плащ невысокую фигуру, тревожно переминающуюся под фонарем.
– Мама?
Фигура встрепенулась от голоса, развернулась.
– Алиса! Я уже двор на три раза обежала…
– Я в магазин ходила, – Алиса раскрыла ладонь, на ней покачивалась голубая жестянка со сгущенным молоком.
Мама рассмеялась и обняла девочку.
– Глупая ты моя…
Алиса хотела, чтобы та сказала «доча», даже зажмурилась от удовольствия, предвкушая. Но мама не сказала. Просто обняла и прижала к себе. Похлопала по прямой и напряженной спине.
– Пошли, отец извелся весь, телефон оборвал.
