Страницаиз19
СкороКнижный режим
Еще
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
© Владислав Бутырин, 2019
ISBN 978-5-4490-7794-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Иллюстрации в тексте:
Зарисовки к стихам: Алла Бутырина (Бударова)
День был отвратительный – ярко светило солнце, неутомимо жужжали мухи, а Золотой Петушок напрочь отказывался в такую погоду совершать предписанные ему регламентом флюгерообразные движения, поэтому Василисе приходилось обмахиваться одной стороной Скатерти-Самобранки (которая при этом тихонько самобранилась, но не осмеливалась намекнуть царевне на несоответствие должностным обязанностям) и Ковром-Самолетом (который, по причине импортной сущности, не готов был перечить хозяйке гарема).
Итак, Василиса сидела у окна своих высотных царских хором и категорически ничего не хотела.
Когда на окошко присел невзрачный сизый голубь с письмом, царевна, не прикрываясь, зевнула и лениво поинтересовалась:
– Птица мира, кто тебя прислал? Где мой Буревестник?
– Гордо реет… – пробурчала птица мира. – Получать будем? Распишитесь в квитанции.
Царевна рассмеялась голубю-бюрократу прямо в клюв:
– Может, тебе еще и паспорт с фотографией в кокошнике предъявить? – после чего небрежно выдернула из его хвоста перо, обмакнула в услужливо подсунутый Самобранкой черничный сок и замысловато расписалась на крыле обомлевшего от царской милости голубя.
Из-под крыла незадачливого сизокрылого птаха выпало письмо, которое Василиса незамедлительно вскрыла и углубилась в чтение.
Голубь нетерпеливо переступил с ноги на ногу и призывно заворковал.
– Чего тебе еще? – недовольно глянула Василиса на него, затем в сердцах махнула рукой. – Кыш-бакшиш!
Из ее рукава вылетел совсем не лебедь, а целый Кот-Баюн. Голубь проворно увернулся, негодующе воркнул и поспешно скрылся в небесах.
– Мяу-у-у-у-у! – донеслось до Василисы (это падал с высот царского пентхауса не проснувшийся Кот-Баюн).
– А, ничего, у него ж четыре лапы! – рассеяно подумала Василиса и снова принялась за письмо.
После неожиданного падения самого Баюна Самобранка и Самолет переглянулись и торопливо явили редкое единодушие в плане искреннего проявления верноподданнической акклиматизации хором, так что царевна, засучив рукава, смогла приступить к делу в относительном комфорте.
«Данным посланием уведомляем о том, что „статус кво“ перешел в „казус белли“ („Вот дураки“, – машинально подумала царевна, когда-то получившая зачет по латыни за подзатыльник от батюшки) в отношении особы, называющей себя „Baba Yaga“ (паспорт номер такой-то, выдан заморским приказом такого-то числа), заявившей о пропаже незарегистрированного средства воздушного передвижения».
– …м-я-у-у-у…, – слышалось за окном, и Василиса поняла, что незарегистрированные средства перемещения могут быть разного рода, а их падение не всегда означает катастрофу.
«Оным также сообщаем, что гражданка по прозвищу Яга не сотрудничает со следствием и отказывается давать приметы пропавшего средства перемещения, ссылаясь на свое высокородное право обращаться непосредственно к особам высокого аристократического происхождения. Сим уполномочены призвать к содействию их высочество царевну Василису Додоновну в качестве независимо-заинтересованного эксперта».
«Хм-м-м, – задумалась Вася. – Что ж такое у бабули пропало, что аж мое царственное присутствие потребовалось?».
Затем радостно соскочила с царской лавки и помчалась в скороходную. Торопливо одела лаптеходы и через пять минут уже неслась по направлению к Ягодинскому болоту.
Ковер-Самолет продолжал по инерции неутомимо и сладострастно махать на Скатерть-Самобранку.
«Восточный, что ли?» – подумала та и нерешительно выдала шербет.
Ковер замахал еще активнее.
«Замахал! Наверное, индийский!» – с уважением подумала Самобранка и превратилась в сари цвета карри.
Ковер выпал шерстяными осадками в царское окно, но тут же вернулся восвояси, неся на себе не верящего в свое счастье невредимого Кота-Баюна.
– …я-а-а-у-у-у! – продолжал истошно орать тот, зажмурив два глаза и растопырив четыре лапы.
– Чудо индийского качества, сгрузи-ка его поближе к печке и замаши меня еще пару раз, – сонно посоветовала Самобранка и тут же захрапела, иногда материализуя газированные напитки на основе колы.
Василиса не торопясь подошла к избушке на слоновьих ножках. Старушка-то наша была из новых бабок и понимала, что на курьих ножках далеко не уйдешь, а слоновья кость всегда была в цене, и все бабки во все времена ценили ее, хотя далеко не все могли себе позволить.
Царевна продвигалась медленно, попутно прилежно изучая следы на траве-земле-болоте-песке-помете невиданных зверей и виданных людей.
Ново-Избушка, несмотря на современный китч-стиль, по старинке оставалась все такой же настороженной и чуткой и сразу же круто развернулась к Василисе помпезным входом с двумя колоннами. Одна колонна при этом выпала из-под лже-античного капителя и ударила по неотесанной слоновьей ноге, та мигом завопила и пхнула колонну в ближайшее болото.
– Эй, па-пра-шу! – завопила из болота Царевна-Лягушка и выпихнула колонну на сушу. – Я тут, между прочим, стрелы жду, а не архитектурные излишества в стиле ложного ампира!
Опешив от такой болотной эрудиции, избушка все же ухмыльнулась закрытой дверью, подобрала хоботом («Ни фига себе!» – машинально подумала Василиса) колонну и вставила ее на место под капителем.
В тот же момент дверь распахнулась настежь, и на пороге появилась сама Баба Яга в обтягивающих синих джинсах и с наушниками на голове.
Приседая в такт любимой какофонической музыки, Баба Ягодка-опять бездумно осмотрела горизонт слева-направо, справа-налево, и завопила:
– Нет, это явно не хэви-металл! – и в сердцах забросила наушники в ближайшее болото.
– Па-пра-шу! – завопила в ответ Царевна-Лягушка – Я тут, между прочим, стрелы жду, а не заглушки для свободных ушей!
– Тьфу! Ты у меня, между прочим, допросишься! – в сердцах плюнула Баба Яга, засунула руку в задний карман, вынула зеленый доллар и швырнула вслед за наушниками. – Вот тебе штраф за загрязнение окружающей среды!
– Па-праш!.. – раздался квак, сразу захлебнувшийся второй зеленой бумажкой.
– Варвара жарит кур… – мелодично донеслось из булькающей топи болота в наступившей благодатной тишине.
Баба Яга довольно огляделась, поправила покосившуюся псевдоколонну рукой и, наконец, узрела Василису Рассудительную, единственную дочь царя-батюшки всех земель неуказанных-неизведанных.
Преклонить колена в джинсах не смогла, поэтому слегка кивнула царевне, но попутно подумала: «Все-таки как на Додошку-то похожа малая – глаз не оторвать!». И вслед не остереглась мысли незваной – вздохнула: «От любви родилась, не иначе!».
Василиса не торопясь приблизила свое высочество и спросила у бабули, гордо возвышавшейся на пороге в казаках:
– Говорить где будем, Ядвига Гарриевна – у тебя, али у нас?
– Господь с тобой, Василиса Додоновна, кто к вам по доброй воле да на вольные речи подастся! У меня, конечно! Пожалуйте в глухомань-обитель пенсионерки дремучей, скромной-позабытой.
– А, может, скромной-заблудшей? Пенсионерки-пионерки? – усмехнулась Василиса в ответ, но в горницу прошла.
Давно здесь не бывала – все вроде как в детстве было, а все ж что-то неуловимо изменилось. Хотелось, конечно, Василисе, чтобы осталось все так, как она запомнила с малых лет, но уже и часов с ходиками не было, а было электронное табло с мигающими цифрами, и дровяная печка духмяно зев не разевала, а превратилась в пялившийся квадратной пустотой камин с микроволновкой над порталом, да и окна у бабули были уже не слюдяные с янтарным светом внутри, а, как и положено, металлопластиковые многокамерные.
– Присаживайся, внученька, – прошамкала, внезапно сгорбившись, Баба Яга.
– Ты мне хоть представление не устраивай, – урезонила ту Василиса. – В джинсах да в казаках, а туда же: «Внученька!». Или паспорт у тебя с пропиской попросить? Так я Лешего мигом пришлю! Ты же знаешь, как он к тебе неравнодушен! Он тебе допрос с пристрастием учинит, как пить дать!
Вмиг распрямилась спина Ядвигина, голова поднялась гордо, а глаза блеснули задорно неугомонной молодостью и озорством:
– А пусть-ка твой Леший придет – я его к лешему и пошлю! Видать, давно он там не бывал!
– Пошли его в баню, там он тоже давненько не бывал, – рассмеялась царевна и перешла к делу. – Ядвига Гарриевна, что пропало-то и почему только я об этом знать должна?
Баба Яга хмыкнула, достала из микроволновки жбан с холодным квасом и поставила на стол.
– Не буду темнить, Вася, не могу обо всем рассказывать вашим следователям-лешим да прокурорам-кикиморам. Тебе скажу все как на духу. Слушай меня сюда и сразу внимательно.
Щедро плеснула пряного квасу в две глиняные чашки (себе и дочке царя-батюшки, коего знавала еще не батюшкой, а очень даже третьим сыном-дураком) и начала, чтобы сразу закончить:
– Ступу у меня увели, Ва-си-ли-са!..
– А-а-х-х-х, – выдохнула царевна, поперхнувшись ядреным кваском. – Это которая последняя модель «Нифигес-хренц» была?
– Она самая, – авторитетно подтвердила Баба Яга. – Оставила я ее еще вчера на бабодроме, на сигнализацию поставила, как всегда. А утром – батюшки! – нет моего ступобеса!
– Ни следов, ни людей, не зверей? – подозрительно уточнила Василиса.
– Ни гусей-лебедей, – со знанием дела подтвердила Баба Яга.
– А кто был-то у тебя накануне? Вспоминай всех! Никого не забудь. Тебе же на пользу, – тон Василисы стал требовательно-суровым.
Яга уважительно покосилась на царевну и смиренно ответила как на духу:
– Да кто был? Сначала Красная Шапочка по ошибке зашла (у нее ж зрение минус пять, все время меня с бабушкой своей путает, пирожками потчует и в зубы заглядывает), потом эти заграничные племянники Гензель и Гретхен опять приперлись (чего ходят – не знаю, все время сидят и по сторонам озираются, как будто метраж высчитывают), потом медведь какой-то с поросенком пришли, уж стояли-стояли, песни пели-пели, в гузку избушки орали-надрывались, я патруль вызвала, их и забрали, ну а потом Ивашка из Дворца прибежал, микроволновку чинил… чинил-чинил… чинил-чинил…
Ядвига Гарриевна замолчала и мечтательно закатила глаза.
– Ивашка, значит, – усмехнулась Вася.
– Ага, он, он, а кто же? А что такого? – засуетилась Баба Ягодка-опять.
– А ничего, что твоему Ивашке-то уже 30+ стукнуло, а вы все в доброго пионера и злую пионервожатую играете? Вот уж мужа на час нашла себе на пенсии. Не срамились бы уже, а то и избушке слоновьи ноги приделали – бегает теперь так, что все царства неизведанные ночью просыпаются. Не пора ли честь знать, матушка?
– Молоко на губах облизни, языком хлеб нарежь, – огрызнулась Ядвига. – Ступу лучше найди, потом будешь старших поучать.
Осерчала тут Василиса (все ж таки царская дочь), встала и, служебным кокошником в подвесной потолок упершись, повелела:
– Оставайся-ка ты на своих местах, гражданка с видом на жительство!.. До дальнейших моих указаний!..
И, круто развернувшись, вышла из горницы, громко хлопнув дверью – лишь две колонны упали вслед за ней, да избушка лишилась ножек, да лягушки вмиг охрипли и притихли.
***
Направилась осерчавшая царевна прямиком на бабодром. Погода стала еще хуже – все ярче сияло солнце, все больше вокруг роились назойливые кровососущие ненужные свидетели и прочие бесполезные любопытствующие твари.
Не вниз смотрела эксперт Василиса Рассудительная – кверху вскинула взгляд свой пронзительно-доброжелательный (как у всех в ее службе), а затем уверенно последовала по еле приметной тропинке в чащу лесную.
Расступились перед ней дебри лесные – кланялись ей в ноги и лапы еловые, и ветви листовые, и травы придорожные.
Вышла она прямиком к тому омуту, куда, не ведая того сама, по наитию и шла. Присела в тени ели окладистой, щедрой на приятную прохладу. Посмотрела на зыбь топную, озирнулась на осоку болотную, тихонько позвала приказным тоном:
– Ну, явись уже, почто от меня прячешься!..
Всколыхнулась зыбью бездна вишневого омута, но не русалка явилась перед царские очи – пожаловала Кикимора болотная. Как всегда, была в одеяниях озерных по последнему визгу моды, с прической навороченной от зверья новомодного, да и макияж был как всегда безупречный – глаза бездонные-манящие, губы – вечным зовом зовущие.
«Вот ведь красота нелюдская какая кикиморам дается – и им без надобности, и другой нечисти на зависть да людскому роду на погибель», – успела подумать царевна, прежде чем указала Кикиморе на место рядом с собой – на коряге мшистой-кряжистой над самым омутом-бездною.
С достоинством присела близ особы царской крови кикимора безродная. Молчала – ни слова не промолвила, ждала вопроса царевненого, безропотно склонив голову и чутко прислушиваясь.
Не любила Василиса долгие задушевные разговоры, сразу к сути дела перешла:
– Ступа-то где – на дне озерном, небось? Вы ж подруги были, сколько вас знаю?
Онемела поначалу, но тут же осмелела Кикимора:
– А что – «были»? И сейчас есть. Или дружба – тогда только дружба, когда обе ее так называют? Дружба не в том, чтобы друг другу улыбаться да чаи попивать на завалинке по субботам. Дружба в том, чтобы в недружки попасть, а подругу спасти.
– Да-а-а? – удивленно протянула Василиса и с интересом глянула на зеленую голову Кикиморы. – И как же ты подругу свою от напасти уберегла? Ступу ее угнала, а потом утопила? Давненько я про такую дружбу женскую благородную не слыхала!
Промолчала было Кикимора, да некуда было ей деваться – перед царским допросом юлить и хвостом вертеть негоже.
– Знаете, небось, сколько Бабе Ядвиге годков-то. Из далеких стран она к нам прибыла давным-давно. Никто уже и не помнит, за что ее из тех стран выгнали, да и метлу она свою из тех времен уж давно на ступу последней марки поменяла. Говорят, звали ее когда-то то ли Попи Мэрринс, то ли Мэри Поппинс, да уже не важно. Дружба наша была – не разлей вода долгие годы, да вот подвернулся же ей этот Ивашка, и как будто подменили подругу мою. Слушает его – прямо в рот заглядывает, молодится-прихорашивается-выпендривается, как будто снова молодухой стала (так еще и припевает: «Я – само совершенство! Я – само обалденство!»). По ночам гоняют на ступе так, что птицы ночные да духи лесные в разные стороны разлетаются, куда летели – забывают. Пугают людей и зверей, что по ночам гуляют, сами забавляются – хохочут. Забыла Ядвига про то, что нужно ей непослушных детей пугать да добрым молодцам в делах любовных-задушевных бескорыстно помогать – знай только стритрейсинг свой в небесах каждую ночь устраивает да с селфипалкой с Ивашкой на закате да на рассвете печатлеется, – с жаром и с обидой поведала Кикимора.
– Чай, ревнуешь, что ль? – усмехнувшись, спросила Василиса.
– Нет во мне ревности, только из подруги я в берегиню превратилась, а сил на оберег нет у меня – не положено. Вот и решила, что если ступу ее утоплю, то не станет она больше из себя королеву небесных автострад корчить, да и Ивашке не на чем будет дурь свою выказывать. Утопила я ту ступу в омуте. Уж простите меня, объяснила как есть, лучше не умею, – потупилась Кикимора болотная, верная дружбе своей – по своему разумению.
Посмотрела на Кикимору Василиса, подивилась ее наивности озерной-допотопной.
– Ты бы ей избушку еще сожгла, – мрачно прокомментировала она.
Кикимора промолчала и, засопев носом, начала чертить большим пальцем левой ноги замысловатые линии на мху. Понимала, что как-то не так поступила, но вины за собой все-таки особой не чуяла.
Недолго думала царская дочь на сей раз. Не очень нравилась ей Кикимора, но и на Бабу Ядвигу осерчала не на шутку.
– Вот что: ступу сдашь Лешему под расписку – как брошенную в лесу и обнаруженную тобой. Да почистить не забудь от водорослей да ила. Леший хоть и при исполнении, но далеко не дурак. Я подруге твоей внушения делать не могу – годами не вышла. Ты тоже с советами и с исповедями не суйся. Дружба женская и бескорыстная – это хорошо. Только хочешь добра своей подруге – не ступу ее кради, а ухажера отвадь этого малолетнего.
– Как так? – изумилась Кикимора, вскочив на ноги, плеснув зеленью глаз бездонных.
– А так…, – промолвила Василиса (в контексте Премудрой). – Покатай его на своей кикимояхте – чай, пороскошней она будет бабкиного навороченного ступолета. Построй ему свои болотные глазки. Наваргань ему коктейльчики «Тинкорясини» – да позабористей. А как он к тебе переметнется, приди к безутешной подруге и помирись, плюнув на Ивашку этого. Потому что «ивашек» этих полным-полно, а подруг настоящих ох, как не хватает – дефицит! Неоспоримый факт! Реальная тема… – вздохнула Василиса.
– Ох, и голова у вашего высочества, ох, и ума палата! – восторженно выдохнула Кикимора, с обожанием глядя на царевну.
– В той палате мест уже нет! – отрезала Василиса и повернула к избушке.
Баба Яга уже переоделась в туристическое одеяние и встречала царевну по всем фольклорным правилам – в затрапезном сарафане и в головном платке. Вместо камина уже появилась голограмма задымленной печки, вместо стола-трансформера и кресел-пуфов у окон были расставлены пыльные сундуки и грубо сколоченные лавки.
Василиса недовольно поморщилась:
– На жалость не бьем, Ядвига Гарриевна – нашли вашу ступу, вернут после того, как Леший оформит.
– Ой, внученька, спасибо тебе, родная, – зашамкала Баба Яга, искоса поглядывая на Василису хитрыми глазенками.
– Да, и штраф он тебе, «бабуленька» родная-новоявленная, тоже выпишет – а то у него давно накопились квитанции за неоплаченную парковку по ночам. Все он терзался, что ж это за супостат на иноступке паркуется в неположенных местах. А тут как раз и опознание произведет, – довольно ухмыльнулась «внученька».
– Вот нет в тебе ни доброты отцовской, ни прощения царского – во все вникаешь, всему правду, как стикер со сроком годности, клеишь, – возмутилась Ядвига Гарриевна, неожиданно распрямившись в полный рост.
– Согласна, – покорно согласилась Василиса. – Ни доброты нет, ни прощения. Да и правда у меня всегда своя, не общая, потому и зовут меня иногда Справедливой, – подмигнула бабке-молодухе царевна-судмедэксперт всея царства, расхохоталась и закружила Ягу в одной ей известной пляске.
Избушка крякнула от неожиданности, прислушалась и успокоилась.
– Я стрелы жду-у-у…, – жаловалась кому-то поблизости Царевна-Лягушка. – Па-пра-шу!..
© Владислав Бутырин, 2019
ISBN 978-5-4490-7794-3
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Иллюстрации в тексте:
Зарисовки к стихам: Алла Бутырина (Бударова)
День был отвратительный – ярко светило солнце, неутомимо жужжали мухи, а Золотой Петушок напрочь отказывался в такую погоду совершать предписанные ему регламентом флюгерообразные движения, поэтому Василисе приходилось обмахиваться одной стороной Скатерти-Самобранки (которая при этом тихонько самобранилась, но не осмеливалась намекнуть царевне на несоответствие должностным обязанностям) и Ковром-Самолетом (который, по причине импортной сущности, не готов был перечить хозяйке гарема).
Итак, Василиса сидела у окна своих высотных царских хором и категорически ничего не хотела.
Когда на окошко присел невзрачный сизый голубь с письмом, царевна, не прикрываясь, зевнула и лениво поинтересовалась:
– Птица мира, кто тебя прислал? Где мой Буревестник?
– Гордо реет… – пробурчала птица мира. – Получать будем? Распишитесь в квитанции.
Царевна рассмеялась голубю-бюрократу прямо в клюв:
– Может, тебе еще и паспорт с фотографией в кокошнике предъявить? – после чего небрежно выдернула из его хвоста перо, обмакнула в услужливо подсунутый Самобранкой черничный сок и замысловато расписалась на крыле обомлевшего от царской милости голубя.
Из-под крыла незадачливого сизокрылого птаха выпало письмо, которое Василиса незамедлительно вскрыла и углубилась в чтение.
Голубь нетерпеливо переступил с ноги на ногу и призывно заворковал.
– Чего тебе еще? – недовольно глянула Василиса на него, затем в сердцах махнула рукой. – Кыш-бакшиш!
Из ее рукава вылетел совсем не лебедь, а целый Кот-Баюн. Голубь проворно увернулся, негодующе воркнул и поспешно скрылся в небесах.
– Мяу-у-у-у-у! – донеслось до Василисы (это падал с высот царского пентхауса не проснувшийся Кот-Баюн).
– А, ничего, у него ж четыре лапы! – рассеяно подумала Василиса и снова принялась за письмо.
После неожиданного падения самого Баюна Самобранка и Самолет переглянулись и торопливо явили редкое единодушие в плане искреннего проявления верноподданнической акклиматизации хором, так что царевна, засучив рукава, смогла приступить к делу в относительном комфорте.
«Данным посланием уведомляем о том, что „статус кво“ перешел в „казус белли“ („Вот дураки“, – машинально подумала царевна, когда-то получившая зачет по латыни за подзатыльник от батюшки) в отношении особы, называющей себя „Baba Yaga“ (паспорт номер такой-то, выдан заморским приказом такого-то числа), заявившей о пропаже незарегистрированного средства воздушного передвижения».
– …м-я-у-у-у…, – слышалось за окном, и Василиса поняла, что незарегистрированные средства перемещения могут быть разного рода, а их падение не всегда означает катастрофу.
«Оным также сообщаем, что гражданка по прозвищу Яга не сотрудничает со следствием и отказывается давать приметы пропавшего средства перемещения, ссылаясь на свое высокородное право обращаться непосредственно к особам высокого аристократического происхождения. Сим уполномочены призвать к содействию их высочество царевну Василису Додоновну в качестве независимо-заинтересованного эксперта».
«Хм-м-м, – задумалась Вася. – Что ж такое у бабули пропало, что аж мое царственное присутствие потребовалось?».
Затем радостно соскочила с царской лавки и помчалась в скороходную. Торопливо одела лаптеходы и через пять минут уже неслась по направлению к Ягодинскому болоту.
Ковер-Самолет продолжал по инерции неутомимо и сладострастно махать на Скатерть-Самобранку.
«Восточный, что ли?» – подумала та и нерешительно выдала шербет.
Ковер замахал еще активнее.
«Замахал! Наверное, индийский!» – с уважением подумала Самобранка и превратилась в сари цвета карри.
Ковер выпал шерстяными осадками в царское окно, но тут же вернулся восвояси, неся на себе не верящего в свое счастье невредимого Кота-Баюна.
– …я-а-а-у-у-у! – продолжал истошно орать тот, зажмурив два глаза и растопырив четыре лапы.
– Чудо индийского качества, сгрузи-ка его поближе к печке и замаши меня еще пару раз, – сонно посоветовала Самобранка и тут же захрапела, иногда материализуя газированные напитки на основе колы.
Василиса не торопясь подошла к избушке на слоновьих ножках. Старушка-то наша была из новых бабок и понимала, что на курьих ножках далеко не уйдешь, а слоновья кость всегда была в цене, и все бабки во все времена ценили ее, хотя далеко не все могли себе позволить.
Царевна продвигалась медленно, попутно прилежно изучая следы на траве-земле-болоте-песке-помете невиданных зверей и виданных людей.
Ново-Избушка, несмотря на современный китч-стиль, по старинке оставалась все такой же настороженной и чуткой и сразу же круто развернулась к Василисе помпезным входом с двумя колоннами. Одна колонна при этом выпала из-под лже-античного капителя и ударила по неотесанной слоновьей ноге, та мигом завопила и пхнула колонну в ближайшее болото.
– Эй, па-пра-шу! – завопила из болота Царевна-Лягушка и выпихнула колонну на сушу. – Я тут, между прочим, стрелы жду, а не архитектурные излишества в стиле ложного ампира!
Опешив от такой болотной эрудиции, избушка все же ухмыльнулась закрытой дверью, подобрала хоботом («Ни фига себе!» – машинально подумала Василиса) колонну и вставила ее на место под капителем.
В тот же момент дверь распахнулась настежь, и на пороге появилась сама Баба Яга в обтягивающих синих джинсах и с наушниками на голове.
Приседая в такт любимой какофонической музыки, Баба Ягодка-опять бездумно осмотрела горизонт слева-направо, справа-налево, и завопила:
– Нет, это явно не хэви-металл! – и в сердцах забросила наушники в ближайшее болото.
– Па-пра-шу! – завопила в ответ Царевна-Лягушка – Я тут, между прочим, стрелы жду, а не заглушки для свободных ушей!
– Тьфу! Ты у меня, между прочим, допросишься! – в сердцах плюнула Баба Яга, засунула руку в задний карман, вынула зеленый доллар и швырнула вслед за наушниками. – Вот тебе штраф за загрязнение окружающей среды!
– Па-праш!.. – раздался квак, сразу захлебнувшийся второй зеленой бумажкой.
– Варвара жарит кур… – мелодично донеслось из булькающей топи болота в наступившей благодатной тишине.
Баба Яга довольно огляделась, поправила покосившуюся псевдоколонну рукой и, наконец, узрела Василису Рассудительную, единственную дочь царя-батюшки всех земель неуказанных-неизведанных.
Преклонить колена в джинсах не смогла, поэтому слегка кивнула царевне, но попутно подумала: «Все-таки как на Додошку-то похожа малая – глаз не оторвать!». И вслед не остереглась мысли незваной – вздохнула: «От любви родилась, не иначе!».
Василиса не торопясь приблизила свое высочество и спросила у бабули, гордо возвышавшейся на пороге в казаках:
– Говорить где будем, Ядвига Гарриевна – у тебя, али у нас?
– Господь с тобой, Василиса Додоновна, кто к вам по доброй воле да на вольные речи подастся! У меня, конечно! Пожалуйте в глухомань-обитель пенсионерки дремучей, скромной-позабытой.
– А, может, скромной-заблудшей? Пенсионерки-пионерки? – усмехнулась Василиса в ответ, но в горницу прошла.
Давно здесь не бывала – все вроде как в детстве было, а все ж что-то неуловимо изменилось. Хотелось, конечно, Василисе, чтобы осталось все так, как она запомнила с малых лет, но уже и часов с ходиками не было, а было электронное табло с мигающими цифрами, и дровяная печка духмяно зев не разевала, а превратилась в пялившийся квадратной пустотой камин с микроволновкой над порталом, да и окна у бабули были уже не слюдяные с янтарным светом внутри, а, как и положено, металлопластиковые многокамерные.
– Присаживайся, внученька, – прошамкала, внезапно сгорбившись, Баба Яга.
– Ты мне хоть представление не устраивай, – урезонила ту Василиса. – В джинсах да в казаках, а туда же: «Внученька!». Или паспорт у тебя с пропиской попросить? Так я Лешего мигом пришлю! Ты же знаешь, как он к тебе неравнодушен! Он тебе допрос с пристрастием учинит, как пить дать!
Вмиг распрямилась спина Ядвигина, голова поднялась гордо, а глаза блеснули задорно неугомонной молодостью и озорством:
– А пусть-ка твой Леший придет – я его к лешему и пошлю! Видать, давно он там не бывал!
– Пошли его в баню, там он тоже давненько не бывал, – рассмеялась царевна и перешла к делу. – Ядвига Гарриевна, что пропало-то и почему только я об этом знать должна?
Баба Яга хмыкнула, достала из микроволновки жбан с холодным квасом и поставила на стол.
– Не буду темнить, Вася, не могу обо всем рассказывать вашим следователям-лешим да прокурорам-кикиморам. Тебе скажу все как на духу. Слушай меня сюда и сразу внимательно.
Щедро плеснула пряного квасу в две глиняные чашки (себе и дочке царя-батюшки, коего знавала еще не батюшкой, а очень даже третьим сыном-дураком) и начала, чтобы сразу закончить:
– Ступу у меня увели, Ва-си-ли-са!..
– А-а-х-х-х, – выдохнула царевна, поперхнувшись ядреным кваском. – Это которая последняя модель «Нифигес-хренц» была?
– Она самая, – авторитетно подтвердила Баба Яга. – Оставила я ее еще вчера на бабодроме, на сигнализацию поставила, как всегда. А утром – батюшки! – нет моего ступобеса!
– Ни следов, ни людей, не зверей? – подозрительно уточнила Василиса.
– Ни гусей-лебедей, – со знанием дела подтвердила Баба Яга.
– А кто был-то у тебя накануне? Вспоминай всех! Никого не забудь. Тебе же на пользу, – тон Василисы стал требовательно-суровым.
Яга уважительно покосилась на царевну и смиренно ответила как на духу:
– Да кто был? Сначала Красная Шапочка по ошибке зашла (у нее ж зрение минус пять, все время меня с бабушкой своей путает, пирожками потчует и в зубы заглядывает), потом эти заграничные племянники Гензель и Гретхен опять приперлись (чего ходят – не знаю, все время сидят и по сторонам озираются, как будто метраж высчитывают), потом медведь какой-то с поросенком пришли, уж стояли-стояли, песни пели-пели, в гузку избушки орали-надрывались, я патруль вызвала, их и забрали, ну а потом Ивашка из Дворца прибежал, микроволновку чинил… чинил-чинил… чинил-чинил…
Ядвига Гарриевна замолчала и мечтательно закатила глаза.
– Ивашка, значит, – усмехнулась Вася.
– Ага, он, он, а кто же? А что такого? – засуетилась Баба Ягодка-опять.
– А ничего, что твоему Ивашке-то уже 30+ стукнуло, а вы все в доброго пионера и злую пионервожатую играете? Вот уж мужа на час нашла себе на пенсии. Не срамились бы уже, а то и избушке слоновьи ноги приделали – бегает теперь так, что все царства неизведанные ночью просыпаются. Не пора ли честь знать, матушка?
– Молоко на губах облизни, языком хлеб нарежь, – огрызнулась Ядвига. – Ступу лучше найди, потом будешь старших поучать.
Осерчала тут Василиса (все ж таки царская дочь), встала и, служебным кокошником в подвесной потолок упершись, повелела:
– Оставайся-ка ты на своих местах, гражданка с видом на жительство!.. До дальнейших моих указаний!..
И, круто развернувшись, вышла из горницы, громко хлопнув дверью – лишь две колонны упали вслед за ней, да избушка лишилась ножек, да лягушки вмиг охрипли и притихли.
***
Направилась осерчавшая царевна прямиком на бабодром. Погода стала еще хуже – все ярче сияло солнце, все больше вокруг роились назойливые кровососущие ненужные свидетели и прочие бесполезные любопытствующие твари.
Не вниз смотрела эксперт Василиса Рассудительная – кверху вскинула взгляд свой пронзительно-доброжелательный (как у всех в ее службе), а затем уверенно последовала по еле приметной тропинке в чащу лесную.
Расступились перед ней дебри лесные – кланялись ей в ноги и лапы еловые, и ветви листовые, и травы придорожные.
Вышла она прямиком к тому омуту, куда, не ведая того сама, по наитию и шла. Присела в тени ели окладистой, щедрой на приятную прохладу. Посмотрела на зыбь топную, озирнулась на осоку болотную, тихонько позвала приказным тоном:
– Ну, явись уже, почто от меня прячешься!..
Всколыхнулась зыбью бездна вишневого омута, но не русалка явилась перед царские очи – пожаловала Кикимора болотная. Как всегда, была в одеяниях озерных по последнему визгу моды, с прической навороченной от зверья новомодного, да и макияж был как всегда безупречный – глаза бездонные-манящие, губы – вечным зовом зовущие.
«Вот ведь красота нелюдская какая кикиморам дается – и им без надобности, и другой нечисти на зависть да людскому роду на погибель», – успела подумать царевна, прежде чем указала Кикиморе на место рядом с собой – на коряге мшистой-кряжистой над самым омутом-бездною.
С достоинством присела близ особы царской крови кикимора безродная. Молчала – ни слова не промолвила, ждала вопроса царевненого, безропотно склонив голову и чутко прислушиваясь.
Не любила Василиса долгие задушевные разговоры, сразу к сути дела перешла:
– Ступа-то где – на дне озерном, небось? Вы ж подруги были, сколько вас знаю?
Онемела поначалу, но тут же осмелела Кикимора:
– А что – «были»? И сейчас есть. Или дружба – тогда только дружба, когда обе ее так называют? Дружба не в том, чтобы друг другу улыбаться да чаи попивать на завалинке по субботам. Дружба в том, чтобы в недружки попасть, а подругу спасти.
– Да-а-а? – удивленно протянула Василиса и с интересом глянула на зеленую голову Кикиморы. – И как же ты подругу свою от напасти уберегла? Ступу ее угнала, а потом утопила? Давненько я про такую дружбу женскую благородную не слыхала!
Промолчала было Кикимора, да некуда было ей деваться – перед царским допросом юлить и хвостом вертеть негоже.
– Знаете, небось, сколько Бабе Ядвиге годков-то. Из далеких стран она к нам прибыла давным-давно. Никто уже и не помнит, за что ее из тех стран выгнали, да и метлу она свою из тех времен уж давно на ступу последней марки поменяла. Говорят, звали ее когда-то то ли Попи Мэрринс, то ли Мэри Поппинс, да уже не важно. Дружба наша была – не разлей вода долгие годы, да вот подвернулся же ей этот Ивашка, и как будто подменили подругу мою. Слушает его – прямо в рот заглядывает, молодится-прихорашивается-выпендривается, как будто снова молодухой стала (так еще и припевает: «Я – само совершенство! Я – само обалденство!»). По ночам гоняют на ступе так, что птицы ночные да духи лесные в разные стороны разлетаются, куда летели – забывают. Пугают людей и зверей, что по ночам гуляют, сами забавляются – хохочут. Забыла Ядвига про то, что нужно ей непослушных детей пугать да добрым молодцам в делах любовных-задушевных бескорыстно помогать – знай только стритрейсинг свой в небесах каждую ночь устраивает да с селфипалкой с Ивашкой на закате да на рассвете печатлеется, – с жаром и с обидой поведала Кикимора.
– Чай, ревнуешь, что ль? – усмехнувшись, спросила Василиса.
– Нет во мне ревности, только из подруги я в берегиню превратилась, а сил на оберег нет у меня – не положено. Вот и решила, что если ступу ее утоплю, то не станет она больше из себя королеву небесных автострад корчить, да и Ивашке не на чем будет дурь свою выказывать. Утопила я ту ступу в омуте. Уж простите меня, объяснила как есть, лучше не умею, – потупилась Кикимора болотная, верная дружбе своей – по своему разумению.
Посмотрела на Кикимору Василиса, подивилась ее наивности озерной-допотопной.
– Ты бы ей избушку еще сожгла, – мрачно прокомментировала она.
Кикимора промолчала и, засопев носом, начала чертить большим пальцем левой ноги замысловатые линии на мху. Понимала, что как-то не так поступила, но вины за собой все-таки особой не чуяла.
Недолго думала царская дочь на сей раз. Не очень нравилась ей Кикимора, но и на Бабу Ядвигу осерчала не на шутку.
– Вот что: ступу сдашь Лешему под расписку – как брошенную в лесу и обнаруженную тобой. Да почистить не забудь от водорослей да ила. Леший хоть и при исполнении, но далеко не дурак. Я подруге твоей внушения делать не могу – годами не вышла. Ты тоже с советами и с исповедями не суйся. Дружба женская и бескорыстная – это хорошо. Только хочешь добра своей подруге – не ступу ее кради, а ухажера отвадь этого малолетнего.
– Как так? – изумилась Кикимора, вскочив на ноги, плеснув зеленью глаз бездонных.
– А так…, – промолвила Василиса (в контексте Премудрой). – Покатай его на своей кикимояхте – чай, пороскошней она будет бабкиного навороченного ступолета. Построй ему свои болотные глазки. Наваргань ему коктейльчики «Тинкорясини» – да позабористей. А как он к тебе переметнется, приди к безутешной подруге и помирись, плюнув на Ивашку этого. Потому что «ивашек» этих полным-полно, а подруг настоящих ох, как не хватает – дефицит! Неоспоримый факт! Реальная тема… – вздохнула Василиса.
– Ох, и голова у вашего высочества, ох, и ума палата! – восторженно выдохнула Кикимора, с обожанием глядя на царевну.
– В той палате мест уже нет! – отрезала Василиса и повернула к избушке.
Баба Яга уже переоделась в туристическое одеяние и встречала царевну по всем фольклорным правилам – в затрапезном сарафане и в головном платке. Вместо камина уже появилась голограмма задымленной печки, вместо стола-трансформера и кресел-пуфов у окон были расставлены пыльные сундуки и грубо сколоченные лавки.
Василиса недовольно поморщилась:
– На жалость не бьем, Ядвига Гарриевна – нашли вашу ступу, вернут после того, как Леший оформит.
– Ой, внученька, спасибо тебе, родная, – зашамкала Баба Яга, искоса поглядывая на Василису хитрыми глазенками.
– Да, и штраф он тебе, «бабуленька» родная-новоявленная, тоже выпишет – а то у него давно накопились квитанции за неоплаченную парковку по ночам. Все он терзался, что ж это за супостат на иноступке паркуется в неположенных местах. А тут как раз и опознание произведет, – довольно ухмыльнулась «внученька».
– Вот нет в тебе ни доброты отцовской, ни прощения царского – во все вникаешь, всему правду, как стикер со сроком годности, клеишь, – возмутилась Ядвига Гарриевна, неожиданно распрямившись в полный рост.
– Согласна, – покорно согласилась Василиса. – Ни доброты нет, ни прощения. Да и правда у меня всегда своя, не общая, потому и зовут меня иногда Справедливой, – подмигнула бабке-молодухе царевна-судмедэксперт всея царства, расхохоталась и закружила Ягу в одной ей известной пляске.
Избушка крякнула от неожиданности, прислушалась и успокоилась.
– Я стрелы жду-у-у…, – жаловалась кому-то поблизости Царевна-Лягушка. – Па-пра-шу!..
