Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Елена Звёздная, Маргарита Гришаева, Ника Ёрш, Наталья Ручей, Таша Танари, Диана Соул, Анастасия Волжская, Дарья Стааль, Елена Вилар, Молка Лазарева, Лена Сова, Юлия Медная, Алина Лис
4,2
(526)Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Елена Звёздная, Маргарита Гришаева, Ника Ёрш, Наталья Ручей, Таша Танари, Диана Соул, Анастасия Волжская, Дарья Стааль, Елена Вилар, Молка Лазарева, Лена Сова, Юлия Медная, Алина Лис
4,2
(526)В одном небольшом аристократическом государстве правил царь Ириар. Он был красавцем и удальцом, каких еще поискать. Его владения были богаты, а народ на его землях жил счастливо, усердно работал и не мог нарадоваться своему правителю.
Больше всего на свете царь любил свою жену, красавицу Людмилу. Он потакал всем ее капризам и удовлетворял любые прихоти, но с каждым годом все нетерпеливее ждал наследников. Спустя пять лет надежд и всяческих ухищрений царица наконец забеременела. У Ириара родилась дочь, самой красивой и талантливой во всем округе. Маленькую царевну назвали Василисушкой и стали всячески баловать, целыми днями восторгаясь ее прекрасным лицом и чарующим голосом.
У царевны были удивительные волосы. Когда она выходила прогуляться с нянюшками из терема, и солнце касалось ее роскошной густой косы, вокруг расходились переливы, словно это было настоящее золото. А глаза ее казались отражением самого безмятежного неба. Царевна была хороша всем – и телом, и душой. За какое бы дело девочка ни бралась, любое занятие было ей по плечу, все в ее руках спорилось.
Василисушка росла, и ее таланты множились. Она научилась шить и вышивать вещи необыкновенной красоты, выпекать исключительные пироги и другие вкусности, которых никто раньше не видел и не пробовал. А песни она пела так красиво, что у любого насмешника перехватывало дух, и сердце начинало щемить – то ли от радости, то ли от тоски.
Лишь одно омрачало царя Ириара: его супруга никак не могла выносить сына, а значит, наследника не было. Время шло, год сменялся годом, но дело не двигалось с мертвой точки. Потом случилось совсем страшное – царица Людмила сильно захворала неизвестной лихорадкой и слегла. Ириар и Василисушка страшно печалились, но спасти матушку не удалось. Они остались одни, когда царевне исполнилось одиннадцать лет.
С тех пор рассудок царя помутился, ведь теперь он больше всего на свете переживал за свою единственную дочь. Ириар запер царевну в тереме и запретил ей выходить из дому и показываться людям. Жизнь Василисы вроде бы не сильно изменилась: ей по-прежнему дарили наряды и украшения, выписывали заморские книги, привозили учителей из соседних и дальних стран. Но девушка перестала петь, забросила вышивку и танцы. Она целыми днями сидела у окна, изредка умоляя отца хоть ненадолго выпустить ее погулять, чтобы учиться и веселиться, как все.
Ириар оставался непреклонен. Он приказал занавесить окна в тереме магическим пологом и разрешил пускать к царевне только трех проверенных служанок – ему всюду чудились заговоры и попытки покушения. Так царевна просидела взаперти почти до восемнадцати лет, не видя белого света и не зная, чего ждать дальше.
Но летом одного памятного года случилось то, чего Ириар опасался все время: на его царство напал лихой тать. Он погубил много народа, зарубил самого царя, а Василису, не распознав в бледной замученной девушке прекрасную царевну, вместе с другими женщинами отправил к… лютому змею – Горынычу.
Так начались приключения девичьи, начавшиеся за Огненной рекой, в самом темном и таинственном царстве…
Царь Берендей решительно двигался вперед по широкому коридору, который был устлан дорогими заморскими коврами. С ним были его верные советники: маленький округлый Усач и длинный худой, похожий на жердь, Жмых.
Вседержитель тридевятого царства был зол как никогда. Его короткие седые волосы были непривычно всклокочены. Его синие глаза метали молнии. Его губы, и без того тонкие, сжались в едва заметную линию, не оставляя сомнений в настроении своего владельца.
Царь наконец приблизился к высокой двустворчатой двери и смог выместить хотя бы часть гнева, скопившегося в его мечущейся душе. Берендей пнул одну из закрытых створок, ворвался в большую светлую залу словно вихрь и гаркнул на ходу:
– Где он?!
В тишине, которая повисла следом, можно было услышать, как слабое сердце Архипа, верного слуги младшего царевича Ивана, забилось неровно. Он как никто другой понимал, чем может обернуться визит батюшки к сыну, особенно после вчерашней выходки Ивана.
Архип быстро прикинул, что к чему, бухнулся на колени, сложил свои полные ладони вместе и ну давай каяться:
– Не вели казнить, царь наш, батюшка, вели слово молвить, благодетель ты наш! – слуга выговаривал каждое слово четко и громко, с подвываниями, не оставляя надежды, что его хозяин успеет проснуться и привести себя в порядок. – Воля твоя на все, да только справедливости ради, просить тебя буду, кормилец милейший! Ничего плохого не сотворили, ничем прогневать не желали, вот те крест! Не гневайся, не злись, а милость свою прояви до нас, грешных!..
– А ну, цыц, окаянный! – Берендей раскусил замысел слуги своего сына. Он молча кивнул Жмыху на опочивальню царевича, а Усачу на кабинет: – Найти и привести Ивана немедленно! А ты, Архип, не забывайся, да из терема выметайся подобру-поздорову, пока я тебя…
– Царь-батюшка! – раздалось хриплое блеяние Жмыха из спальни царевича. – Спать они изволят, поднять сил никаких не хватает. Ай, ай-яй-яй! Пусти, нечистый! Только не в лицо!!!
В следующий миг Берендей замер на пороге сыновьей опочивальни и разглядывал безрадостную картину. Иван сидел на огромной постели в чем мать родила и смотрел на окружающих глазами, красными от недосыпа и количества выпитого накануне. Жмых катался по полу рядом с ним, охал и непрестанно стукался об опрокинутые здесь же лавки. Мужские портки висели на углу большой резной скрыни у стены, рядом с которой лежали остатки старинного зеркала, купленного еще бабкой Берендея. Дорогие ковры, устилавшие пол, были истоптаны глиной и смердели, словно по ним свиней выгуливали… Впрочем, запах скорее исходил от самого царского отпрыска, который уже присосался к глиняному кувшину с водой, заботливо поднесенному Архипом.
– Оооох! – наконец выдал красный в прямом смысле молодец, напившись. – Доброго утра, батюшка. С чем пожаловать ко мне изволили? Снова нотации читать станете? Так обещаю я, не стану больше злоупотреблять вовсе! Вот опохмелюсь сейчас и сразу за ум начну браться, другим примером представляться…
– Молчать!
Внимательный наблюдатель сразу заметил бы перемены, которые отразились на лице и в позе царя-батюшки. В его взгляде не было ни тени сочувствия или понимания, только лишь разочарование и злость. Его младший сын перешел все границы дозволенного и недозволенного, и сегодня Берендей понял, что без решительных действий здесь не обойтись.
– Позвать к нам сюда Олега Бояровича, – приказал царь. – Пусть вернет моего нерадивого отпрыска в человеческий вид и ко мне проводит. Кончилась свобода твоя сегодня, Иван, помяни мое слово. Ты терпение мое расходовал, меры не знал, так познаешь благодарность мою, сын!
С теми словами царь удалился выполнять другие дела, требующие его личного присутствия, а царевич вновь повалился на постель, не осознав пока, чем ему аукнется поведение последних дней…
Спустя несколько часов после вышеозначенных событий, Иван прибыл к отцу на поклон. Теперь царевич выглядел намного свежее, понятливей и серьезней, чем прежде. Олег Боярович, богатырь с двадцатилетним стажем, умел приводить распоясавшихся молодцов в чувства. Так, искупавшись головой вниз в бочке с ледяной колодезной водой, выпив жуткий отвар старого лекаря «от хворей алкоголических и насморка аллергического» и выслушав нравоучения и сожаления в исполнении верного Архипа, Иван в пятый раз отрепетировал про себя речь лучшего в мире сына, приосанился и постучался в святая-святых, отцовское логово.
Это был кабинет царя Берендея, где он проводил изрядную часть дня. Большая светлая комната обставлялась по вкусу вседержителя и хорошо отражала его характер. Всего было в достатке: устанавливали исключительно дорогую, практичную и добротную мебель, рассчитанную на века. По стенам от входа стояли лавки для сидения, которые одновременно служили ларями для хранения различных вещей, и высокие шкафы из красного дерева для бумаг, писем и книг. В переднем же углу, под старинными иконами, находилось золоченое кресло хозяина, перед ним стоял стол, усыпанный избранными книгами, письменными принадлежностями и бумагами различной степени важности. Всю мебель выполняли по специальному заказу Берендея, в том числе особые подставки-ступеньки, расписной стол в центре комнаты и парадные резные стулья с росписью, серебрением и позолотой. Но все вошедшие обращали особое внимание на стену справа, где были изображены сюжетные росписи, напоминавшие о подвигах великих предков нынешнего царя. Ну а в центре другой стены была встроена миниатюрная печь, украшенная мраморными изразцами самых редких пород. Такую Иван и себе в покои сделать хотел, уж больно красиво смотрелось…
– А, пришел… – Берендей отложил в сторону перо, приподнялся в своем золоченом кресле и указал сыну на один из стульев в центре комнаты. – Присядь, Иван, в ногах правды нет. Поговорим.
– День добрый, батюшка. – Царевич поклонился своему родителю и направился в указанном направлении, снова прокручивая в голове слова о раскаянии и усвоенных жизненных уроках. Начать, пожалуй, следовало издалека, с проявления заботы… – Плохо выглядишь, кормилец наш, никак здоровьице снова шалить стало? Отдохнуть бы тебе хоть денек-другой от суеты этой…
Берендей не понял сыновнего порыва, не оценил заботы. Батюшка нахмурился пуще прежнего, сжал кулаки и стал смотреть на младшенького совсем волком. Иван замолчал, сожалея, что не прихватил Архипа – тот бы непременно подсобил в такой непростой момент.
– Ты о здоровье моем побеспокоился никак?! – Царь поднялся с места, выпрямился, показывая весь свой немалый рост, и, зло сощурив глаза, продолжил свою обличительную речь. – А когда Настасью, единственную дочь кузнеца, соблазнить пытался давеча, тоже обо мне пекся?! Он утром ко мне захаживал, суда требовал… и справедливости! Все наше царство-государство только на тебя и работает, люди злато-серебро в казну собирают, а я его разбазариваю, откупаюсь от озверевших отцов! И ты мне скажи, сколько же нужно выпить, чтобы на Настасью позариться?! Или она в твоем вкусе? Любовь у вас может, и ты жениться хочешь?
Тут Иван смутно припомнил крупную рябую девицу с мелкими черными глазками, и испуганно замотал головой.
– Вижу, что думать начинаешь, о чем я толкую! – продолжил Берендей свою речь. – Да что с тобой говорить? В одно ухо влетает, из другого вылетает! Только и знаешь, как с девицами уединяться, да свои бесстыжие глаза заливать! Довольно с меня всего этого!
– Да что я сделал такого? – Царевич не сдержал праведного гнева. – Ну, отметил немного с братьями, так ведь и повод был!
– Это какой же?
– Десять лет со дня изобретения квакши!
– Чего?!
– Квакши! Ею сапоги чистят. Очень полезная вещь.
– Ах вот оно что. Эдакий ты историк, оказывается! – Несмотря на спокойный голос Берендея, Иван заметил, что левый глаз батюшкин слегка дернулся. Это был весьма нехороший признак… – Братья твои, Святополк и Яромир, отметили не меньше твоего, да только все по домам разбрелись. К женам! Они не устраивали драки в кабаке, не приставали к девицам со срамными предложениями, не нападали на иностранного посла за «косые взгляды в свою сторону», не…
– Сейчас вспоминаю, – перебил Иван отца, – он и впрямь тип неприятный: косился на меня так странно, почем мне было знать, что это посол?
– На одежды его посмотреть! – Голос царя некрасиво сорвался на визг, после чего он закрыл лицо руками и хорошенько его растер, припоминая с горечью: – Ты зуб ему золотой выбил! Семейную реликвию. А глаза… У посла косоглазие врожденное. Теперь он только стонет, требует вернуть зуб и домой назад просится! Наш обьещал помочь, чем сможет… Авось, оклемается.
Иван виновато опустил голову. Он не хотел никому плохого. Просто так получалось…
– В общем так, сын, – Берендей вздохнул и обессиленно упал назад в свое позолоченное кресло, показав царевичу на вскрытое письмо: – У меня проблем и без тебя хватает. На северных границах Полов разбушевался, хочет себе кусок моих земель оттяпать. На западе мор неизвестный начался, того и гляди оброк собирать не с кого станет. А с юга и вовсе тать неизвестная расползается, скот жрет, на людей нападать стала… Думаешь все?! Ан нет. Давеча на болотах девка крестьянская пропала, что по травы ходила. Народ лютует. Ну а ты…
– А я больше не стану пить и драться без разбору, вот прям слово даю!
– Да знаю я, чего оно стоит, слово твое! Нет уж. Бери с собой Олега Бояровича, Саву и Даньку малого, да ступай к болотам. Что-то там нечисть ищет, а найти не может. Ты должен принести мне это, во что бы то ни стало! Не нравится мне происходящее, ох не нравится…
– Так Саву-то зачем брать? Он же хлипкий, как соломинка, да еще и того, с головушкой не дружит.
– Зато слова заветные знает и практикует! Ты вот ухмыляешься, а он меня два раза от смерти неминуемой уводил уже. Придерживайтесь все рядышком. Там, на болотах что-то совсем нехорошее, и я должен быть во всеоружии, когда оно нападет в открытую!
Иван только кивнул отцу и опрометью бросился вон из кабинета. Его глаза загорелись от предвкушения хорошей драки. Кулаки зачесались, а ноги сами понесли к оружейной комнате, за заговоренным мечом и доспехами. Наконец-то подвиги впереди ждали!
– Разберемся, что там за нечисть по нашим землям разгулялась! – приговаривал царевич, на ходу разминая плечи и шею. – Отведаете скоро силушки богатырской! Дайте мне только до болот добраться, уж я вам устрою…
Четверо всадников бодро приближались к дубовой роще, раскинувшейся на юге Берендеевых земель. Первыми ехали, судя по одеждам и телосложению, два могучих богатыря – Иван да Олег. За ними следовал очень худой и темнокожий парень – Данька малой. А замыкал шествие маленький щуплый мужичок с глупой улыбкой на невзрачном лице – то есть Савелий. Эта компания при ближайшем рассмотрении вызывала ряд вопросов у любого, кто их встречал на пути. Крестьяне провожали удальцов недовольными взглядами, долго потом решая меж собой, зачем понесло в рощу столь разномастную четверку…
Иван же очень спешил свершить важный подвиг и вернуться домой к вечеру. Ночь обещала быть необычайно звездной и светлой, как и всегда, впрочем, в праздник Купала.
Именно сегодня многие местные красавицы отправятся на Студеную реку: плавать, жечь костры, да прыгать через них полуголыми! Разве мог порядочный холостой царевич пропускать столь важные мероприятия?
В одном небольшом аристократическом государстве правил царь Ириар. Он был красавцем и удальцом, каких еще поискать. Его владения были богаты, а народ на его землях жил счастливо, усердно работал и не мог нарадоваться своему правителю.
Больше всего на свете царь любил свою жену, красавицу Людмилу. Он потакал всем ее капризам и удовлетворял любые прихоти, но с каждым годом все нетерпеливее ждал наследников. Спустя пять лет надежд и всяческих ухищрений царица наконец забеременела. У Ириара родилась дочь, самой красивой и талантливой во всем округе. Маленькую царевну назвали Василисушкой и стали всячески баловать, целыми днями восторгаясь ее прекрасным лицом и чарующим голосом.
У царевны были удивительные волосы. Когда она выходила прогуляться с нянюшками из терема, и солнце касалось ее роскошной густой косы, вокруг расходились переливы, словно это было настоящее золото. А глаза ее казались отражением самого безмятежного неба. Царевна была хороша всем – и телом, и душой. За какое бы дело девочка ни бралась, любое занятие было ей по плечу, все в ее руках спорилось.
Василисушка росла, и ее таланты множились. Она научилась шить и вышивать вещи необыкновенной красоты, выпекать исключительные пироги и другие вкусности, которых никто раньше не видел и не пробовал. А песни она пела так красиво, что у любого насмешника перехватывало дух, и сердце начинало щемить – то ли от радости, то ли от тоски.
Лишь одно омрачало царя Ириара: его супруга никак не могла выносить сына, а значит, наследника не было. Время шло, год сменялся годом, но дело не двигалось с мертвой точки. Потом случилось совсем страшное – царица Людмила сильно захворала неизвестной лихорадкой и слегла. Ириар и Василисушка страшно печалились, но спасти матушку не удалось. Они остались одни, когда царевне исполнилось одиннадцать лет.
С тех пор рассудок царя помутился, ведь теперь он больше всего на свете переживал за свою единственную дочь. Ириар запер царевну в тереме и запретил ей выходить из дому и показываться людям. Жизнь Василисы вроде бы не сильно изменилась: ей по-прежнему дарили наряды и украшения, выписывали заморские книги, привозили учителей из соседних и дальних стран. Но девушка перестала петь, забросила вышивку и танцы. Она целыми днями сидела у окна, изредка умоляя отца хоть ненадолго выпустить ее погулять, чтобы учиться и веселиться, как все.
Ириар оставался непреклонен. Он приказал занавесить окна в тереме магическим пологом и разрешил пускать к царевне только трех проверенных служанок – ему всюду чудились заговоры и попытки покушения. Так царевна просидела взаперти почти до восемнадцати лет, не видя белого света и не зная, чего ждать дальше.
Но летом одного памятного года случилось то, чего Ириар опасался все время: на его царство напал лихой тать. Он погубил много народа, зарубил самого царя, а Василису, не распознав в бледной замученной девушке прекрасную царевну, вместе с другими женщинами отправил к… лютому змею – Горынычу.
Так начались приключения девичьи, начавшиеся за Огненной рекой, в самом темном и таинственном царстве…
Царь Берендей решительно двигался вперед по широкому коридору, который был устлан дорогими заморскими коврами. С ним были его верные советники: маленький округлый Усач и длинный худой, похожий на жердь, Жмых.
Вседержитель тридевятого царства был зол как никогда. Его короткие седые волосы были непривычно всклокочены. Его синие глаза метали молнии. Его губы, и без того тонкие, сжались в едва заметную линию, не оставляя сомнений в настроении своего владельца.
Царь наконец приблизился к высокой двустворчатой двери и смог выместить хотя бы часть гнева, скопившегося в его мечущейся душе. Берендей пнул одну из закрытых створок, ворвался в большую светлую залу словно вихрь и гаркнул на ходу:
– Где он?!
В тишине, которая повисла следом, можно было услышать, как слабое сердце Архипа, верного слуги младшего царевича Ивана, забилось неровно. Он как никто другой понимал, чем может обернуться визит батюшки к сыну, особенно после вчерашней выходки Ивана.
Архип быстро прикинул, что к чему, бухнулся на колени, сложил свои полные ладони вместе и ну давай каяться:
– Не вели казнить, царь наш, батюшка, вели слово молвить, благодетель ты наш! – слуга выговаривал каждое слово четко и громко, с подвываниями, не оставляя надежды, что его хозяин успеет проснуться и привести себя в порядок. – Воля твоя на все, да только справедливости ради, просить тебя буду, кормилец милейший! Ничего плохого не сотворили, ничем прогневать не желали, вот те крест! Не гневайся, не злись, а милость свою прояви до нас, грешных!..
– А ну, цыц, окаянный! – Берендей раскусил замысел слуги своего сына. Он молча кивнул Жмыху на опочивальню царевича, а Усачу на кабинет: – Найти и привести Ивана немедленно! А ты, Архип, не забывайся, да из терема выметайся подобру-поздорову, пока я тебя…
– Царь-батюшка! – раздалось хриплое блеяние Жмыха из спальни царевича. – Спать они изволят, поднять сил никаких не хватает. Ай, ай-яй-яй! Пусти, нечистый! Только не в лицо!!!
В следующий миг Берендей замер на пороге сыновьей опочивальни и разглядывал безрадостную картину. Иван сидел на огромной постели в чем мать родила и смотрел на окружающих глазами, красными от недосыпа и количества выпитого накануне. Жмых катался по полу рядом с ним, охал и непрестанно стукался об опрокинутые здесь же лавки. Мужские портки висели на углу большой резной скрыни у стены, рядом с которой лежали остатки старинного зеркала, купленного еще бабкой Берендея. Дорогие ковры, устилавшие пол, были истоптаны глиной и смердели, словно по ним свиней выгуливали… Впрочем, запах скорее исходил от самого царского отпрыска, который уже присосался к глиняному кувшину с водой, заботливо поднесенному Архипом.
– Оооох! – наконец выдал красный в прямом смысле молодец, напившись. – Доброго утра, батюшка. С чем пожаловать ко мне изволили? Снова нотации читать станете? Так обещаю я, не стану больше злоупотреблять вовсе! Вот опохмелюсь сейчас и сразу за ум начну браться, другим примером представляться…
– Молчать!
Внимательный наблюдатель сразу заметил бы перемены, которые отразились на лице и в позе царя-батюшки. В его взгляде не было ни тени сочувствия или понимания, только лишь разочарование и злость. Его младший сын перешел все границы дозволенного и недозволенного, и сегодня Берендей понял, что без решительных действий здесь не обойтись.
– Позвать к нам сюда Олега Бояровича, – приказал царь. – Пусть вернет моего нерадивого отпрыска в человеческий вид и ко мне проводит. Кончилась свобода твоя сегодня, Иван, помяни мое слово. Ты терпение мое расходовал, меры не знал, так познаешь благодарность мою, сын!
С теми словами царь удалился выполнять другие дела, требующие его личного присутствия, а царевич вновь повалился на постель, не осознав пока, чем ему аукнется поведение последних дней…
Спустя несколько часов после вышеозначенных событий, Иван прибыл к отцу на поклон. Теперь царевич выглядел намного свежее, понятливей и серьезней, чем прежде. Олег Боярович, богатырь с двадцатилетним стажем, умел приводить распоясавшихся молодцов в чувства. Так, искупавшись головой вниз в бочке с ледяной колодезной водой, выпив жуткий отвар старого лекаря «от хворей алкоголических и насморка аллергического» и выслушав нравоучения и сожаления в исполнении верного Архипа, Иван в пятый раз отрепетировал про себя речь лучшего в мире сына, приосанился и постучался в святая-святых, отцовское логово.
Это был кабинет царя Берендея, где он проводил изрядную часть дня. Большая светлая комната обставлялась по вкусу вседержителя и хорошо отражала его характер. Всего было в достатке: устанавливали исключительно дорогую, практичную и добротную мебель, рассчитанную на века. По стенам от входа стояли лавки для сидения, которые одновременно служили ларями для хранения различных вещей, и высокие шкафы из красного дерева для бумаг, писем и книг. В переднем же углу, под старинными иконами, находилось золоченое кресло хозяина, перед ним стоял стол, усыпанный избранными книгами, письменными принадлежностями и бумагами различной степени важности. Всю мебель выполняли по специальному заказу Берендея, в том числе особые подставки-ступеньки, расписной стол в центре комнаты и парадные резные стулья с росписью, серебрением и позолотой. Но все вошедшие обращали особое внимание на стену справа, где были изображены сюжетные росписи, напоминавшие о подвигах великих предков нынешнего царя. Ну а в центре другой стены была встроена миниатюрная печь, украшенная мраморными изразцами самых редких пород. Такую Иван и себе в покои сделать хотел, уж больно красиво смотрелось…
– А, пришел… – Берендей отложил в сторону перо, приподнялся в своем золоченом кресле и указал сыну на один из стульев в центре комнаты. – Присядь, Иван, в ногах правды нет. Поговорим.
– День добрый, батюшка. – Царевич поклонился своему родителю и направился в указанном направлении, снова прокручивая в голове слова о раскаянии и усвоенных жизненных уроках. Начать, пожалуй, следовало издалека, с проявления заботы… – Плохо выглядишь, кормилец наш, никак здоровьице снова шалить стало? Отдохнуть бы тебе хоть денек-другой от суеты этой…
Берендей не понял сыновнего порыва, не оценил заботы. Батюшка нахмурился пуще прежнего, сжал кулаки и стал смотреть на младшенького совсем волком. Иван замолчал, сожалея, что не прихватил Архипа – тот бы непременно подсобил в такой непростой момент.
– Ты о здоровье моем побеспокоился никак?! – Царь поднялся с места, выпрямился, показывая весь свой немалый рост, и, зло сощурив глаза, продолжил свою обличительную речь. – А когда Настасью, единственную дочь кузнеца, соблазнить пытался давеча, тоже обо мне пекся?! Он утром ко мне захаживал, суда требовал… и справедливости! Все наше царство-государство только на тебя и работает, люди злато-серебро в казну собирают, а я его разбазариваю, откупаюсь от озверевших отцов! И ты мне скажи, сколько же нужно выпить, чтобы на Настасью позариться?! Или она в твоем вкусе? Любовь у вас может, и ты жениться хочешь?
Тут Иван смутно припомнил крупную рябую девицу с мелкими черными глазками, и испуганно замотал головой.
– Вижу, что думать начинаешь, о чем я толкую! – продолжил Берендей свою речь. – Да что с тобой говорить? В одно ухо влетает, из другого вылетает! Только и знаешь, как с девицами уединяться, да свои бесстыжие глаза заливать! Довольно с меня всего этого!
– Да что я сделал такого? – Царевич не сдержал праведного гнева. – Ну, отметил немного с братьями, так ведь и повод был!
– Это какой же?
– Десять лет со дня изобретения квакши!
– Чего?!
– Квакши! Ею сапоги чистят. Очень полезная вещь.
– Ах вот оно что. Эдакий ты историк, оказывается! – Несмотря на спокойный голос Берендея, Иван заметил, что левый глаз батюшкин слегка дернулся. Это был весьма нехороший признак… – Братья твои, Святополк и Яромир, отметили не меньше твоего, да только все по домам разбрелись. К женам! Они не устраивали драки в кабаке, не приставали к девицам со срамными предложениями, не нападали на иностранного посла за «косые взгляды в свою сторону», не…
– Сейчас вспоминаю, – перебил Иван отца, – он и впрямь тип неприятный: косился на меня так странно, почем мне было знать, что это посол?
– На одежды его посмотреть! – Голос царя некрасиво сорвался на визг, после чего он закрыл лицо руками и хорошенько его растер, припоминая с горечью: – Ты зуб ему золотой выбил! Семейную реликвию. А глаза… У посла косоглазие врожденное. Теперь он только стонет, требует вернуть зуб и домой назад просится! Наш обьещал помочь, чем сможет… Авось, оклемается.
Иван виновато опустил голову. Он не хотел никому плохого. Просто так получалось…
– В общем так, сын, – Берендей вздохнул и обессиленно упал назад в свое позолоченное кресло, показав царевичу на вскрытое письмо: – У меня проблем и без тебя хватает. На северных границах Полов разбушевался, хочет себе кусок моих земель оттяпать. На западе мор неизвестный начался, того и гляди оброк собирать не с кого станет. А с юга и вовсе тать неизвестная расползается, скот жрет, на людей нападать стала… Думаешь все?! Ан нет. Давеча на болотах девка крестьянская пропала, что по травы ходила. Народ лютует. Ну а ты…
– А я больше не стану пить и драться без разбору, вот прям слово даю!
– Да знаю я, чего оно стоит, слово твое! Нет уж. Бери с собой Олега Бояровича, Саву и Даньку малого, да ступай к болотам. Что-то там нечисть ищет, а найти не может. Ты должен принести мне это, во что бы то ни стало! Не нравится мне происходящее, ох не нравится…
– Так Саву-то зачем брать? Он же хлипкий, как соломинка, да еще и того, с головушкой не дружит.
– Зато слова заветные знает и практикует! Ты вот ухмыляешься, а он меня два раза от смерти неминуемой уводил уже. Придерживайтесь все рядышком. Там, на болотах что-то совсем нехорошее, и я должен быть во всеоружии, когда оно нападет в открытую!
Иван только кивнул отцу и опрометью бросился вон из кабинета. Его глаза загорелись от предвкушения хорошей драки. Кулаки зачесались, а ноги сами понесли к оружейной комнате, за заговоренным мечом и доспехами. Наконец-то подвиги впереди ждали!
– Разберемся, что там за нечисть по нашим землям разгулялась! – приговаривал царевич, на ходу разминая плечи и шею. – Отведаете скоро силушки богатырской! Дайте мне только до болот добраться, уж я вам устрою…
Четверо всадников бодро приближались к дубовой роще, раскинувшейся на юге Берендеевых земель. Первыми ехали, судя по одеждам и телосложению, два могучих богатыря – Иван да Олег. За ними следовал очень худой и темнокожий парень – Данька малой. А замыкал шествие маленький щуплый мужичок с глупой улыбкой на невзрачном лице – то есть Савелий. Эта компания при ближайшем рассмотрении вызывала ряд вопросов у любого, кто их встречал на пути. Крестьяне провожали удальцов недовольными взглядами, долго потом решая меж собой, зачем понесло в рощу столь разномастную четверку…
Иван же очень спешил свершить важный подвиг и вернуться домой к вечеру. Ночь обещала быть необычайно звездной и светлой, как и всегда, впрочем, в праздник Купала.
Именно сегодня многие местные красавицы отправятся на Студеную реку: плавать, жечь костры, да прыгать через них полуголыми! Разве мог порядочный холостой царевич пропускать столь важные мероприятия?
