Страницаиз6
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Каждый из нас должен встретить своего заветного льва. Не того, что сидит в клетке, и не так, когда рядом ружье товарища, а впереди отчаянный пес. Это должен быть лев в диком поле, и ты должен стоять в одиночку против него. Так сообщает легенда.
Своего льва я впервые увидел в отражении воды. Я смотрел на него чужими глазами, чувствовал волю хищника и покой силы. Точно соучастник природной жизни понимал его беспокойство, тревоги, ощущал усталость и боль. Я слышал квокот африканской ночи и ненапасные завывания гиен. Но не они несли льву растревоженность. В сумерках он заметил на другом берегу озера чужаков. Они так же сбивались в стаю, поддерживали друг друга, вместе охотились и убивали.
Лев опасался, но не был напуган. Он верил, что нет никого сильнее, а значит, чужаки не знают про прайд, иначе подошли бы ближе и напали или, напротив, поскорее ушли. Теперь важно было не выдать себя, не дать обнаружить. А еще предупредить своих. Чтобы в верный час все разрешилось.
История моего льва началась с беды. Ненастье тенью легло на деревню в заброшенных, непроходимых краях Танганьики. Жестокая сила забирала места, охотилась, убивала: слабых для насыщения, отважных для защиты. Львы не устраивали резню, лишь прекращали жизнь там, где наводил порядки многие годы африканский крааль.
И человек понял, человек уступил. Племя оставило и дом, и надежды.
«Бвана, мсаада! Симба! Ндеге симба! Кифо, кифо!» – просили о помощи выжившие.
И им помогли. Нет, тогда никто не отправился истреблять львов. Масаям нужны были скот и деньги. И они получили их.
Говорят, многие племена плутуют и доверять им не стоит. Масаи – отважные воины – верят, что некогда бог дождя Энгаи завещал весь скот на земле именно им. А те, кто теперь владеют животными, должны были прежде украсть их у масаев. Отсюда конфликты и требования. И не всегда слово свидетеля – верно.
Жуткие истории порой приносит к нам из диких земель. Вот в одном далеком краале отец кладет непризнанного младенца у входа в коровник, чтобы следом загнать внутрь стадо, ожидая разрешения судьбы новорожденного. Спасшегося отец признает своим, затоптанного – оставляет гиенам… В другом, рассказывают проводники, – не брезгуют человечиной. Недавно вернувшийся из глубоких саванн охотник причитал, что товарища его за сильный храп, беспокоящий духов, забили ночью длинными охотничьими панга, затем разложили руки под прямым углом к телу и с чавкающим звуком отсекли по плечи, следом отделив и нижние конечности, и голову… Через несколько дней охотника отпустили домой, накормив в дорогу теплой похлебкой с противно сладким мясом. Отказываться от угощения он побоялся, запомнив навсегда законы африканского гостеприимства.
Может охотник выдумал эту историю, решив завладеть добычей товарища?.. Может и не было никаких масайских львов?.. Непрост и неясен порой человек. Но меня все держали рассказы о зачарованных тварях, а потом появились и невозможные сны, где я львом парил над бессильными жертвами.
С каждым днем грубый мир все сильнее увлекал меня. Мне казалось, стоящий человек живет ради чего-то большего, а не просто для сна в обычной, каждодневной кровати. «Жить – не значит проспать!» – говорил мне отец, увозя семью в Африку в начале двадцатого века из сибирской тайги. Матери он обещал непроторенные возможности. Теперь же я думаю, он бежал в устремлении к жизни иной. Может, и я отправился в путь за львами от тоски неизмен, от бессилия рук, пустоты дней привычных дней.
Впервые я увидел свет африканского дня в пять лет. Шепот зелени, стрекот птиц, дыхание хищников – ошеломили меня. Полновластной была жизнь существ. И если в русской тайге я ужасался простору рек, громадам лесов, несокрушимости скал, то здесь я восхищался союзу живых созданий, позволявших и человеку быть рядом.
Со временем я изучил повадки зверей, стал различать их следы, легко находил верную сторону для скрада, разобрался, в какую пору хищники свирепеют и что укрощает их нрав. Умения эти привили мне привычку подолгу и в одиночестве пребывать в саванне. А после того, как я истребил леопардов, зарезавших сотни людей, имя мое стало самым звонким и грозным в округе, а власти предложили работу по отстрелу зверей, оказавшихся вне закона.
В этот раз люди уступили: человек ушел, не требовал решительных жестов. Но я все равно снарядил поход. Предстояла охота на свирепых львов-мародеров. Говорят, люди делятся на охотников и остальных. Я точно знал про себя. И был рад, что иду к опасности не за премией, а рядом не будет безудачливых новичков и нерасторопных солдат, способных спугнуть или случайно подстрелить кого-то из спутников. К тому же мне все виделся лев во снах, пробуждение в мороке в его теле каждый раз обещало мне непременную скорую встречу и в жизни.
Сборы подготовились скоро. Старший проводник, я называл его «Мзи», а иногда просто «Вождь», настаивал на задержке в несколько дней. В город должны были приехать мананки, местные девушки, из ближних селений. Воины искали встречи с ними, но мы отправились в путь, не теряя времени. И уже к вечеру первого дня находились в тридцати километрах от гарнизонного Мванзу – крохотного городка на южном берегу Виктории, жизнь в котором в те дни была простой и бессмысленной. Но когда всего через несколько лет в окрестностях обнаружили золото, в город со всех сторон слетелись старатели, зараженные безумным блеском металла. И круто поменялась тогда жизнь в округе.
Край нашего назначения был совсем не заселен. Лишь несколько деревень по пути, возможно давно покинутых. Вода в тех местах была не хороша для людей, а вся округа стенала от цеце и других кровососов. Спасшиеся масаи, уверяли, что их крааль помещается в центре пораженной зоны, внутри широкого, давно потухшего кратера, где лежит бескрайний зеленый луг, окруженный заносистыми отвесными стенами, которые ни больные насекомые, ни дикие звери не в силах преодолеть. Все там создано для тихой, приютной жизни в союзе с природой. Вода – незамутненно-чистая, ветер дует с одной стороны, и охотник легко добывает пищу, избегая обнаружения. Потому львы и расплодились там. Вот только обычного льва масай бьет копьем с детства. А эти, заговоренные, вырезавшие самых отчаянных в деревне воинов, точно вырвались из иных мест, сумев преодолеть земной тверди разломы.
Ни один из выживших не соглашался проводить нас. В Африке никогда не отказываются от случая обогатиться, но не в этот раз. К тому же масаи уже получили выплаты на новый крааль, а страх перед жестокой силой был безмерен. Уцелевшие причитали, что львы сперва редко резали скот, следом таскали из деревни детей и женщин, проникая в полные спящих хижины, и тихо, беспробудно для отцов и сыновей убивали самых уязвимых. Они охотились не только в сумерках и ночью, но и днем выжидали у воды, а еще никогда не возвращались к оставленной добыче, а потому не попадали в ловушки и засады, устроенные охотниками. Воины называли их неуязвимыми, бесплотными «Рохо», потому что ни один лист не колыхался при появлении хищников, а трава будто замирала в повиновении. Смертным не дано победить духов, и масаи оставили крааль.
Без проводников мы лишь примерно представляли расположение кратера. Сначала мы шли на грузовиках в сторону равнин Серенгети по сносной асфальтированной дороге, вдоль густых кустарников и невысоких акаций. Затем растительность обмелела, и мы показались в краю жгуче-желтых саванн, с одиноко разбросанными баобабами и редким кустарником. Здесь нам встречались бездны копытных, безразлично перекрывавших нам дорогу, бродивших недалеко от нее до тех самых пор, пока из-под навеса приостановившегося грузовика не раздавались выстрелы. Тогда ведомые страхом стада устремлялись прочь, и лишь несколько антилоп, сбивая шаг, падали наземь, пополняя наши запасы.
На шестой день пути деревья стали попадаться чаще, и, наконец, по бездорожью мы въехали в густой лес. Вынужденные остановки теперь случались без конца. Приходилось ждать пока воины уберут с проезда бревно или срубят заградившее проезд дерево. Когда нам встречались неодолимые заросли, отряд нанятых Вождем банту споро расчищал дорогу длинными панга, чьи лезвия спустя годы в эпоху войн шестидесятых годов найдут особое применение в рытье могил и в убийствах. В конце концов, нам пришлось оставить грузовики. Отряд собрал необходимый припас, носильщики упаковали баулы, и мы отправились в путь пешком.
Кра́я кратера мы достигли в конце одного из трудных, бесконечных дней, когда чувства мои проявляли уже не лучшие качества. Я боролся с унынием, не давая себе повернуть назад, и к тому времени уже перестал отмечать события в дневнике. Хотя ведение записей мне всегда представлялось необходимым, чтобы те, что будут после меня могли найти ответы, получить сведения, узнать меня настоящего. Как и я когда-то узнал отца, прочитав после смерти его походный дневник. Дождался и любви его, и признания, увидев несколько последних строк…
В то утро мы спустились в глубокую долину, а затем целый день поднимались вверх, и чем выше забирались, тем плотнее разрастались деревья. В конце концов, дикий лес стал еще более густым и непроходим. Мы уже не шли, а продирались, порой карабкаясь на четвереньках через сплетения шершавых лиан, колючих кустарников и шипастых веток. В какой-то момент заросли стали редеть, и мы оказались на краю кратера. Перед нами в серебре луны стояла необъятная равнина – горло вулкана, рокотавшего когда-то испепеляющей лавой. В глубину кратер утопал не менее чем на полкилометра, а диаметр его был настолько большим, что глазам удавалось охватить лишь его пропадающие в облаках боковые дуги. Ближе к центру кратера отражалось луной широкое озеро. Где-то там, рядом с ним, и располагался покинутый масаями крааль, и бродили наши львы-людоеды.
Мы заночевали на границе кратера. Спуститься сразу, выйдя из леса, мы не смогли – слишком отвесной была стена. Рано утром отряд двинулся вдоль обрыва и вскоре разыскал пригодную тропу – в меру пологую и просторную для движения с тяжелой поклажей. Петляя по серпантину, мы достигли дна кратера. У подножия паслись зебры и гну. Они неохотно расступались, пропуская нас, не убегали прочь и совсем не боялись человека – здесь давно не видели его следов, не слышали эха выстрелов.
Мы углубились в сторону озера и скоро оказались в краю выгоревшей травы. Пожар, такой привычный для засушливой Африки, совсем не страшен для животных, но для насекомых и черепах – губителен. Огонь крадется медленно по земле, звери в силах его обойти, а вот насекомые спасаются, устремляясь прочь от раскатов пламени. Большая их часть сгорает, так и не сумев уйти, или становится добычей – на трапезу к огненной границе отовсюду слетаются птицы. Страдают от пожара и крючковатые баобабы, способные противостоять жару, – опаленные исполины гибнут от набега слонов. Измученные жаждой животные разбивают мощные стволы в труху, добираясь до запасенной влаги, выкорчевывают деревья с корнями, облегчая расправу младшим своим соплеменникам.
Солнце отмерило полдень, а еще через три часа наступил самый раскаленный, удушливый африканский час. В пути нам стали попадаться слепни – значит, где-то рядом стояла вода и укрылся оставленный масаями крааль. И действительно отряд вскоре набрел на деревню.
Небольшие, плотно поставленные на ярко-красной земле хижины могли уместить полсотни мужчин, женщин и детей. Дома, сложенные из жердей, покрытые сухой травой, навозом и шкурами, окружали загон для скота в самом центре селения. У входа в крааль стоял баобаб, священное дерево племени, дающее и воду в дни засухи, и крепкую кору, и тень для моления. Но любой ужаснулся бы опустошительным и жестоким делам, которые творились прежде под его кронами.
В широкий, необъятный ствол баобаба были вбиты ржавые крюки и штыри. На них при помощи проволоки крепились красные, облепленные мухами лоскуты и полоски мяса. Они, точно белье, болтались на ветру, изукрасив ствол и траву под деревом ссохшимися багряными истечениями. Ветви дерева безобразили черепа и грудные клетки животных. А рядом над потухшим костром на длинных жердях висели прокопченные куски мяса. Вокруг разбросаны были кости и не до конца обработанные туши антилоп. Свежеванные шкуры зебр были разложены на земле мездрой наружу, их растянули, прибив колышками с разных сторон, не давая съежиться на солнце. Внезапный ветер донес до нас жуткий злосмрадный запах, и только мухи освирепело жужжали, распаляясь над добычей.
Масаи ушли. А их место, похоже, заняли браконьеры, но и им второпях случилось покинуть крааль. Повсюду валялись в беспорядке механизмы для охоты, бессчетные колючие петли из проволоки – их часто ставят внутри фальшивой, преграждающей путь к водоему изгороди из веток. Такую преграду животное, кочуя к источнику, не перепрыгивает, а старается обойти, двигаясь в поисках лазейки, в нее-то и закрепляется петля, привязанная к растущему рядом дереву. Свирепая смерть поджидает угодившее в ловушку животное – жертва погибает, бессмысленно сражаясь за жизнь, от удушья или потери крови, а тело затем рвется на части высшими существами в пищевой цепи. Сперва животное терзают люди, оставляя большую часть мяса гиенам и грифам. Но даже хищники не в силах справиться с таким обильным урожаем, и брошенные туши гниют, напоминая миру о конечности жизни.
Мы зашли в одну из хижин. У входа лежали связки подготовленных к охоте стрел, на ржавых крюках висели грубой резьбы луки и остро отточенные для ошкуривания ножи. Вдоль стен размещались спальные места, а на них шкуры и какие-то тряпки. На справленном из пней столе в черепе животного хранился кураре. В эту вязкую жидкость охотники окунали наконечники стрел, каждый со своим рисунком, дабы различать хозяина добычи. Стрелы бесшумно бьют, скрывают нечестный промысел, а еще сохраняют трофеи. Дельцам нет дела до мяса, а потому добывают лишь шкуры, рубят хвосты, чтобы сделать веер от мух или иной пустяк, и вырезают бивни у слонов и рога у носорогов…
Мы обошли все хижины. В деревне разместилось не менее пятнадцати человек. Но они пропали – не отправились на охоту, нет, и не решили сменить стоянку. Лагерь претерпел нападение. Повсюду ярко-красная земля была окрашена темными пятнами, смятое оружие корячилось у разрушенных оград. Нигде не было ни единого тела, и я долго не мог отыскать следы хищников-марадеров, точно они и впрямь не ступали по земле, а парили в воздухе. Единственный четырехпалый отпечаток я отыскал в увлажненной пыли позади одной из хижин. Никогда следов таких крупных кошек я не видел – даже расставив в стороны пальцы на руке, я не сумел дотянуться до краев очертаний лапы этого людоеда. Эти львы должны были превышать размеры самых крупных своих сородичей не меньше, чем вдвое, и вполне могли пожрать людей целиком. Охотники заблуждаются, полагая, что хищники не потребляют головы, руки и ноги. Когда никто не тревожит стаю, людоеды способны употребить все без остатка, вылизывая даже пропитанную кровью одежду…
Каждый из нас должен встретить своего заветного льва. Не того, что сидит в клетке, и не так, когда рядом ружье товарища, а впереди отчаянный пес. Это должен быть лев в диком поле, и ты должен стоять в одиночку против него. Так сообщает легенда.
Своего льва я впервые увидел в отражении воды. Я смотрел на него чужими глазами, чувствовал волю хищника и покой силы. Точно соучастник природной жизни понимал его беспокойство, тревоги, ощущал усталость и боль. Я слышал квокот африканской ночи и ненапасные завывания гиен. Но не они несли льву растревоженность. В сумерках он заметил на другом берегу озера чужаков. Они так же сбивались в стаю, поддерживали друг друга, вместе охотились и убивали.
Лев опасался, но не был напуган. Он верил, что нет никого сильнее, а значит, чужаки не знают про прайд, иначе подошли бы ближе и напали или, напротив, поскорее ушли. Теперь важно было не выдать себя, не дать обнаружить. А еще предупредить своих. Чтобы в верный час все разрешилось.
История моего льва началась с беды. Ненастье тенью легло на деревню в заброшенных, непроходимых краях Танганьики. Жестокая сила забирала места, охотилась, убивала: слабых для насыщения, отважных для защиты. Львы не устраивали резню, лишь прекращали жизнь там, где наводил порядки многие годы африканский крааль.
И человек понял, человек уступил. Племя оставило и дом, и надежды.
«Бвана, мсаада! Симба! Ндеге симба! Кифо, кифо!» – просили о помощи выжившие.
И им помогли. Нет, тогда никто не отправился истреблять львов. Масаям нужны были скот и деньги. И они получили их.
Говорят, многие племена плутуют и доверять им не стоит. Масаи – отважные воины – верят, что некогда бог дождя Энгаи завещал весь скот на земле именно им. А те, кто теперь владеют животными, должны были прежде украсть их у масаев. Отсюда конфликты и требования. И не всегда слово свидетеля – верно.
Жуткие истории порой приносит к нам из диких земель. Вот в одном далеком краале отец кладет непризнанного младенца у входа в коровник, чтобы следом загнать внутрь стадо, ожидая разрешения судьбы новорожденного. Спасшегося отец признает своим, затоптанного – оставляет гиенам… В другом, рассказывают проводники, – не брезгуют человечиной. Недавно вернувшийся из глубоких саванн охотник причитал, что товарища его за сильный храп, беспокоящий духов, забили ночью длинными охотничьими панга, затем разложили руки под прямым углом к телу и с чавкающим звуком отсекли по плечи, следом отделив и нижние конечности, и голову… Через несколько дней охотника отпустили домой, накормив в дорогу теплой похлебкой с противно сладким мясом. Отказываться от угощения он побоялся, запомнив навсегда законы африканского гостеприимства.
Может охотник выдумал эту историю, решив завладеть добычей товарища?.. Может и не было никаких масайских львов?.. Непрост и неясен порой человек. Но меня все держали рассказы о зачарованных тварях, а потом появились и невозможные сны, где я львом парил над бессильными жертвами.
С каждым днем грубый мир все сильнее увлекал меня. Мне казалось, стоящий человек живет ради чего-то большего, а не просто для сна в обычной, каждодневной кровати. «Жить – не значит проспать!» – говорил мне отец, увозя семью в Африку в начале двадцатого века из сибирской тайги. Матери он обещал непроторенные возможности. Теперь же я думаю, он бежал в устремлении к жизни иной. Может, и я отправился в путь за львами от тоски неизмен, от бессилия рук, пустоты дней привычных дней.
Впервые я увидел свет африканского дня в пять лет. Шепот зелени, стрекот птиц, дыхание хищников – ошеломили меня. Полновластной была жизнь существ. И если в русской тайге я ужасался простору рек, громадам лесов, несокрушимости скал, то здесь я восхищался союзу живых созданий, позволявших и человеку быть рядом.
Со временем я изучил повадки зверей, стал различать их следы, легко находил верную сторону для скрада, разобрался, в какую пору хищники свирепеют и что укрощает их нрав. Умения эти привили мне привычку подолгу и в одиночестве пребывать в саванне. А после того, как я истребил леопардов, зарезавших сотни людей, имя мое стало самым звонким и грозным в округе, а власти предложили работу по отстрелу зверей, оказавшихся вне закона.
В этот раз люди уступили: человек ушел, не требовал решительных жестов. Но я все равно снарядил поход. Предстояла охота на свирепых львов-мародеров. Говорят, люди делятся на охотников и остальных. Я точно знал про себя. И был рад, что иду к опасности не за премией, а рядом не будет безудачливых новичков и нерасторопных солдат, способных спугнуть или случайно подстрелить кого-то из спутников. К тому же мне все виделся лев во снах, пробуждение в мороке в его теле каждый раз обещало мне непременную скорую встречу и в жизни.
Сборы подготовились скоро. Старший проводник, я называл его «Мзи», а иногда просто «Вождь», настаивал на задержке в несколько дней. В город должны были приехать мананки, местные девушки, из ближних селений. Воины искали встречи с ними, но мы отправились в путь, не теряя времени. И уже к вечеру первого дня находились в тридцати километрах от гарнизонного Мванзу – крохотного городка на южном берегу Виктории, жизнь в котором в те дни была простой и бессмысленной. Но когда всего через несколько лет в окрестностях обнаружили золото, в город со всех сторон слетелись старатели, зараженные безумным блеском металла. И круто поменялась тогда жизнь в округе.
Край нашего назначения был совсем не заселен. Лишь несколько деревень по пути, возможно давно покинутых. Вода в тех местах была не хороша для людей, а вся округа стенала от цеце и других кровососов. Спасшиеся масаи, уверяли, что их крааль помещается в центре пораженной зоны, внутри широкого, давно потухшего кратера, где лежит бескрайний зеленый луг, окруженный заносистыми отвесными стенами, которые ни больные насекомые, ни дикие звери не в силах преодолеть. Все там создано для тихой, приютной жизни в союзе с природой. Вода – незамутненно-чистая, ветер дует с одной стороны, и охотник легко добывает пищу, избегая обнаружения. Потому львы и расплодились там. Вот только обычного льва масай бьет копьем с детства. А эти, заговоренные, вырезавшие самых отчаянных в деревне воинов, точно вырвались из иных мест, сумев преодолеть земной тверди разломы.
Ни один из выживших не соглашался проводить нас. В Африке никогда не отказываются от случая обогатиться, но не в этот раз. К тому же масаи уже получили выплаты на новый крааль, а страх перед жестокой силой был безмерен. Уцелевшие причитали, что львы сперва редко резали скот, следом таскали из деревни детей и женщин, проникая в полные спящих хижины, и тихо, беспробудно для отцов и сыновей убивали самых уязвимых. Они охотились не только в сумерках и ночью, но и днем выжидали у воды, а еще никогда не возвращались к оставленной добыче, а потому не попадали в ловушки и засады, устроенные охотниками. Воины называли их неуязвимыми, бесплотными «Рохо», потому что ни один лист не колыхался при появлении хищников, а трава будто замирала в повиновении. Смертным не дано победить духов, и масаи оставили крааль.
Без проводников мы лишь примерно представляли расположение кратера. Сначала мы шли на грузовиках в сторону равнин Серенгети по сносной асфальтированной дороге, вдоль густых кустарников и невысоких акаций. Затем растительность обмелела, и мы показались в краю жгуче-желтых саванн, с одиноко разбросанными баобабами и редким кустарником. Здесь нам встречались бездны копытных, безразлично перекрывавших нам дорогу, бродивших недалеко от нее до тех самых пор, пока из-под навеса приостановившегося грузовика не раздавались выстрелы. Тогда ведомые страхом стада устремлялись прочь, и лишь несколько антилоп, сбивая шаг, падали наземь, пополняя наши запасы.
На шестой день пути деревья стали попадаться чаще, и, наконец, по бездорожью мы въехали в густой лес. Вынужденные остановки теперь случались без конца. Приходилось ждать пока воины уберут с проезда бревно или срубят заградившее проезд дерево. Когда нам встречались неодолимые заросли, отряд нанятых Вождем банту споро расчищал дорогу длинными панга, чьи лезвия спустя годы в эпоху войн шестидесятых годов найдут особое применение в рытье могил и в убийствах. В конце концов, нам пришлось оставить грузовики. Отряд собрал необходимый припас, носильщики упаковали баулы, и мы отправились в путь пешком.
Кра́я кратера мы достигли в конце одного из трудных, бесконечных дней, когда чувства мои проявляли уже не лучшие качества. Я боролся с унынием, не давая себе повернуть назад, и к тому времени уже перестал отмечать события в дневнике. Хотя ведение записей мне всегда представлялось необходимым, чтобы те, что будут после меня могли найти ответы, получить сведения, узнать меня настоящего. Как и я когда-то узнал отца, прочитав после смерти его походный дневник. Дождался и любви его, и признания, увидев несколько последних строк…
В то утро мы спустились в глубокую долину, а затем целый день поднимались вверх, и чем выше забирались, тем плотнее разрастались деревья. В конце концов, дикий лес стал еще более густым и непроходим. Мы уже не шли, а продирались, порой карабкаясь на четвереньках через сплетения шершавых лиан, колючих кустарников и шипастых веток. В какой-то момент заросли стали редеть, и мы оказались на краю кратера. Перед нами в серебре луны стояла необъятная равнина – горло вулкана, рокотавшего когда-то испепеляющей лавой. В глубину кратер утопал не менее чем на полкилометра, а диаметр его был настолько большим, что глазам удавалось охватить лишь его пропадающие в облаках боковые дуги. Ближе к центру кратера отражалось луной широкое озеро. Где-то там, рядом с ним, и располагался покинутый масаями крааль, и бродили наши львы-людоеды.
Мы заночевали на границе кратера. Спуститься сразу, выйдя из леса, мы не смогли – слишком отвесной была стена. Рано утром отряд двинулся вдоль обрыва и вскоре разыскал пригодную тропу – в меру пологую и просторную для движения с тяжелой поклажей. Петляя по серпантину, мы достигли дна кратера. У подножия паслись зебры и гну. Они неохотно расступались, пропуская нас, не убегали прочь и совсем не боялись человека – здесь давно не видели его следов, не слышали эха выстрелов.
Мы углубились в сторону озера и скоро оказались в краю выгоревшей травы. Пожар, такой привычный для засушливой Африки, совсем не страшен для животных, но для насекомых и черепах – губителен. Огонь крадется медленно по земле, звери в силах его обойти, а вот насекомые спасаются, устремляясь прочь от раскатов пламени. Большая их часть сгорает, так и не сумев уйти, или становится добычей – на трапезу к огненной границе отовсюду слетаются птицы. Страдают от пожара и крючковатые баобабы, способные противостоять жару, – опаленные исполины гибнут от набега слонов. Измученные жаждой животные разбивают мощные стволы в труху, добираясь до запасенной влаги, выкорчевывают деревья с корнями, облегчая расправу младшим своим соплеменникам.
Солнце отмерило полдень, а еще через три часа наступил самый раскаленный, удушливый африканский час. В пути нам стали попадаться слепни – значит, где-то рядом стояла вода и укрылся оставленный масаями крааль. И действительно отряд вскоре набрел на деревню.
Небольшие, плотно поставленные на ярко-красной земле хижины могли уместить полсотни мужчин, женщин и детей. Дома, сложенные из жердей, покрытые сухой травой, навозом и шкурами, окружали загон для скота в самом центре селения. У входа в крааль стоял баобаб, священное дерево племени, дающее и воду в дни засухи, и крепкую кору, и тень для моления. Но любой ужаснулся бы опустошительным и жестоким делам, которые творились прежде под его кронами.
В широкий, необъятный ствол баобаба были вбиты ржавые крюки и штыри. На них при помощи проволоки крепились красные, облепленные мухами лоскуты и полоски мяса. Они, точно белье, болтались на ветру, изукрасив ствол и траву под деревом ссохшимися багряными истечениями. Ветви дерева безобразили черепа и грудные клетки животных. А рядом над потухшим костром на длинных жердях висели прокопченные куски мяса. Вокруг разбросаны были кости и не до конца обработанные туши антилоп. Свежеванные шкуры зебр были разложены на земле мездрой наружу, их растянули, прибив колышками с разных сторон, не давая съежиться на солнце. Внезапный ветер донес до нас жуткий злосмрадный запах, и только мухи освирепело жужжали, распаляясь над добычей.
Масаи ушли. А их место, похоже, заняли браконьеры, но и им второпях случилось покинуть крааль. Повсюду валялись в беспорядке механизмы для охоты, бессчетные колючие петли из проволоки – их часто ставят внутри фальшивой, преграждающей путь к водоему изгороди из веток. Такую преграду животное, кочуя к источнику, не перепрыгивает, а старается обойти, двигаясь в поисках лазейки, в нее-то и закрепляется петля, привязанная к растущему рядом дереву. Свирепая смерть поджидает угодившее в ловушку животное – жертва погибает, бессмысленно сражаясь за жизнь, от удушья или потери крови, а тело затем рвется на части высшими существами в пищевой цепи. Сперва животное терзают люди, оставляя большую часть мяса гиенам и грифам. Но даже хищники не в силах справиться с таким обильным урожаем, и брошенные туши гниют, напоминая миру о конечности жизни.
Мы зашли в одну из хижин. У входа лежали связки подготовленных к охоте стрел, на ржавых крюках висели грубой резьбы луки и остро отточенные для ошкуривания ножи. Вдоль стен размещались спальные места, а на них шкуры и какие-то тряпки. На справленном из пней столе в черепе животного хранился кураре. В эту вязкую жидкость охотники окунали наконечники стрел, каждый со своим рисунком, дабы различать хозяина добычи. Стрелы бесшумно бьют, скрывают нечестный промысел, а еще сохраняют трофеи. Дельцам нет дела до мяса, а потому добывают лишь шкуры, рубят хвосты, чтобы сделать веер от мух или иной пустяк, и вырезают бивни у слонов и рога у носорогов…
Мы обошли все хижины. В деревне разместилось не менее пятнадцати человек. Но они пропали – не отправились на охоту, нет, и не решили сменить стоянку. Лагерь претерпел нападение. Повсюду ярко-красная земля была окрашена темными пятнами, смятое оружие корячилось у разрушенных оград. Нигде не было ни единого тела, и я долго не мог отыскать следы хищников-марадеров, точно они и впрямь не ступали по земле, а парили в воздухе. Единственный четырехпалый отпечаток я отыскал в увлажненной пыли позади одной из хижин. Никогда следов таких крупных кошек я не видел – даже расставив в стороны пальцы на руке, я не сумел дотянуться до краев очертаний лапы этого людоеда. Эти львы должны были превышать размеры самых крупных своих сородичей не меньше, чем вдвое, и вполне могли пожрать людей целиком. Охотники заблуждаются, полагая, что хищники не потребляют головы, руки и ноги. Когда никто не тревожит стаю, людоеды способны употребить все без остатка, вылизывая даже пропитанную кровью одежду…
