Страницаиз3
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Zeynep Sahra
Ayçöreği
First published by Ren Kitap Yayın Dağ. San. Tic. Ltd. Şti.
Russian translation rights arranged through Kalem Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency.
Перевод с турецкого:Иван Александров
© 2016 Zeynep Sahra
© И. Александров, перевод, 2025
© Диана Бигаева, оформление, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
Моему мальчику…
Желаю доброй ночи сотню раз…
Спроси я, какое ваше самое первое воспоминание, что вы ответили бы?
Мне было, наверное, четыре или пять. Я сидела, как воробушек, на стене у нашей калитки и ждала его. Пятка розовых уличных шлепанцев, которые были мне немного велики, ритмично стучала о стену. Мой взгляд был прикован к концу улицы – как будто, если я отвлекусь, он придет позже. Я не сводила глаз с поворота, хотя от восходящего солнца они уже начинали слезиться.
Спеша на работу, люди выходили из аккуратных домов с садиками, выстроившимися по обеим сторонам улицы, и иногда закрывали мне обзор. Тогда я хмурилась.
Долгие минуты проходили в ожидании, но вот он наконец появился в конце улицы, держа в руке маленький белый пакет. Я спрыгнула со стены, которая была вдвое выше меня, стукнулась коленками о землю, но не обратила внимания. Зашагала к нему, волоча штанины тонкой пижамы по земле. И, едва дойдя, тут же начала ворчать, полная нетерпения:
– Почему ты так задержался?
– Что я мог поделать, Сахра, сегодня они поздно включили печь.
Он заметил, что мой любопытный взгляд направлен не на его лицо, а на пакет, и с улыбкой вынул из него бумажную упаковку. Когда он достал оттуда содержимое, выражение моего лица развеселило его еще больше. С теплой улыбкой он протянул мне подарок.
– Ну, держи, мелкая.
Я взяла подношение обеими руками, крепко сжала пальцы, чтобы не уронить. Прежде чем откусить в первый раз, мне нравилось подносить лакомство к носу и вдыхать глубоко-глубоко – так, чтобы аромат наполнил все тело. Зажмурившись от сладкого запаха корицы, я услышала его смешок.
Я открыла глаза, нетерпеливо разорвала круассан в форме полумесяца надвое и протянула одну половину ему. Мы сели на тротуар у наших домов.
– Никто на свете не любит круассаны так же сильно, как ты, – заметил он, наблюдая, как жадно я лопаю тесто.
Он смотрел на меня, а лучи солнца, падавшие ему на лицо, придавали глазам светло-зеленый оттенок. Он улыбнулся, продемонстрировав неполный набор зубов, и протянул мне свою половину круассана. Я без колебаний впилась в нее зубами, от чего его улыбка сделалась еще шире.
– В следующий раз, когда захочешь круассан, скажи мне перед сном. Не надо с утра пораньше швырять камешки в мое окно.
Дожевывая последний кусочек, я откинула волосы, упавшие на лицо, и кивнула. Тишину улицы нарушало щебетание просыпающихся птиц. Когда он встал, черный шлепанец соскользнул у него с ноги – он, должно быть, второпях надел папины. Он поправил пояс пижамных штанов и велел мне идти домой.
Я встала, когда он направился к калитке соседнего двора. И заявила:
– А я каждый день хочу, чтобы ты покупал мне круассан.
Мой тонкий голосок не сильно отличался от щебета птички.
Он улыбнулся и ответил:
– Хорошо, буду покупать.
Его зеленые глаза смотрели на меня. Я нетерпеливо добавила:
– Но ты будешь покупать их мне каждый день! Вечно. Понял?
Его улыбка стала шире. Я снова поглядела на щербину на месте недостающего зуба. В то время я сама с нетерпением ждала, когда же молочные зубы начнут выпадать и у меня.
– Вечно?
Не задумываясь, я с ухмылкой кивнула:
– Да. Потому что я очень их люблю.
Слово «очень» я произнесла протяжно, раскинув руки в стороны, чтобы показать всю силу своей любви. Но он закатил глаза, будто я сморозила глупость:
– Ты не будешь любить круассаны вечно, Сахра!
Я пожала плечами и упрямо сказала:
– Буду!
Он так же упрямо прищурился:
– А если появится что-то, что ты полюбишь больше?
Я ненадолго задумалась. Он говорил про что-то невозможное. Как дождь из шоколада. Я точно знала, что шоколадный дождь – невозможная штука, потому что папа так мне и сказал: открывать рот и ждать бесполезно – шоколад с неба не посыплется. Так же бессмысленно было ожидать, что откуда-то вдруг возьмется нечто такое, что я полюблю больше круассанов.
Но вместо того, чтобы объяснять ему, насколько это глупо, я снова упрямо пожала плечами:
– Ты просто пообещай, что будешь покупать мне круассаны всегда-всегда!
Он с шумом выдохнул, словно утомился со мной спорить:
– Всегда-всегда я не смогу, Сахра. Однажды ты выйдешь замуж.
Я нахмурилась, не понимая, с чего это вдруг должно помешать ему покупать мне угощение. Выпятив нижнюю губу, я задумалась, а затем пожала плечами и заявила так, будто это была самая понятная вещь на свете:
– Тогда я выйду замуж за тебя.
На этот раз задумался он:
– Но, чтобы жениться, нужно любить кого-то.
– Ты что, меня не любишь?
– Люблю, но… Знаешь, мой папа говорил, что если по-настоящему любишь кого-то, то рядом с ним не можешь дышать. А рядом с тобой я дышать могу.
Теперь уже я уставилась на него, сердито сдвинув брови. Я думала. Думала. Думала. Потом широко раскрыла глаза и громко скомандовала:
– На счет «три» задержи дыхание, ясно?
Он не понял.
– Давай-давай, сделай, как я сказала! – нетерпеливо повторила я.
Он снова закатил глаза, словно ему было скучно заниматься всякой ерундой, а затем недовольно сказал:
– Ладно.
Я досчитала до трех. Он набрал в грудь воздуха, точно собирался нырнуть, и надул щеки. Глядя на его забавную физиономию, я рассмеялась, а затем быстро пробежала через садик к своему дому. На пороге обернулась и крикнула прямо в его покрасневшее и надутое лицо:
– Видишь, теперь я могу выйти за тебя замуж!
Я еще не знала, что это воспоминание – самое первое – сформирует всю мою жизнь. Я не знала, что несколько простых слов, которые родились в моей детской голове, на долгие годы превратятся для меня в мечту – в последнее, о чем думаешь перед сном. И уж точно я не могла знать тогда, какая же это боль – безответно любить кого-то, кто находится на расстоянии вытянутой руки. Особенно если тот, кого ты любишь, – старший брат твоей лучшей подруги…
А еще, само собой, я и представить не могла, что, когда я сбегу из нашего уютного Чыкмаза, и моя жизнь столкнется с жизнями других людей, в нее совершенно нежданно ворвутся загадочная Бабочка и – но это не точно – избалованный Ромео и перевернут ее с ног на голову.
Ну и самое главное. Мне предстояло обнаружить, что найти нечто такое, что можно любить сильнее круассанов, не так уж невозможно.
«Я полюбил вероятность твоей возможной любви…»
Эта строка, хоть и не совсем отражала основную тему стихотворения, была моей любимой. Словно краткое содержание моей жизни. Шесть слов украшали первый разворот каждой моей книги и любой листочек-закладку во всех моих тетрадях. Я настолько сроднилась с этой строкой, будто ее написал не Йылмаз Эрдоган, а я сама. Иной раз я даже злилась на него за то, что он растиражировал эту фразу для широкой публики.
Дожидаясь Эрву в саду, я устала следить за стрелками часов и вместо этого начала разглядывать яркие гортензии, выстроившиеся в ряд. Даже в вечернем мраке они выделялись. В голове снова крутилась та самая строка… Каждый раз, когда в потоке мыслей возникал перерыв, мне вспоминалось его лицо, и я со вздохом повторяла про себя эту фразу.
Очередной из бесчисленных случаев, когда меня вывел из мечтательности его запах – тот, что заглушал все ароматы мира.
– Наша ведьма снова заставляет тебя ждать, да?
Хотя я выросла, постоянно видя его лицо, каждый раз при взгляде на него сердце у меня заходилось, точно впервые. Он наклонился завязать шнурок, а я, прислонившись к садовой калитке, пыталась контролировать дыхание, чтобы привести пульс в норму.
Вдох носом, выдох ртом…
Но ритмичные вдохи не помогали успокоиться, а лишь сильнее наполняли мои легкие его запахом. Я неловко улыбнулась и кивнула. Он поморщился, показывая, что слегка недоволен. Выпрямившись, ухватился за дверную ручку и крикнул в глубь дома:
– Эрва! Сахра тут уже одеревенела! Не выйдешь через десять секунд – уйдем без тебя!
Договорив, он подмигнул мне. Пока он, повернув голову, слушал ответ Эрвы, я уже мысленно прокручивала в голове его подмигивание в замедленном повторе.
Спустя несколько секунд он перепрыгнул через пять ступенек крыльца и направился к садовой калитке. Его темная рубашка развевалась на теплом летнем ветерке, и, будь за спиной еще красный плащ, он выглядел бы как настоящий супергерой. Хотя для меня он был таким и без плаща. Мое прижатое к калитке тело напрягалось все сильнее с каждым его шагом, и я снова скомандовала себе: «Вдох носом, выдох ртом…»
Он остановился, прежде чем пройти мимо, и повернул ко мне голову. Ярко-зеленые глаза мигом развалили едва обретенное мной внутреннее равновесие.
– Хоть раз уйди, не дождавшись ее, и она перестанет заставлять себя ждать. Понимаешь?
Он был прав. Куда бы мы ни шли, Эрву всегда приходилось дожидаться – в школу, за покупками, в кино, на прогулки, даже в магазин. Я жаловалась, но всегда ждала, потому что она была самой лучшей подругой, которая только могла достаться мне в этом мире.
– Ты знаешь, я не уйду без нее, Ахмет-аби.
Голос мой звучал тихо, как писк котенка. Он покачал головой:
– Я-то знаю, а вот ей знать необязательно.
Затем его лицо снова приняло милое выражение. Он сделал шаг ближе ко мне и с лукавым видом, словно делясь секретом, прошептал:
– Кроме того, раз уж мы ее балуем, хотя бы ты должна уметь говорить ей «нет».
Я невольно улыбнулась. Но вздохнуть не могла. Приходилось ждать, пока он отойдет, чтобы снова набрать в грудь воздуха. Он бросил короткий взгляд на часы и, быстро пройдя в садовую калитку, громко сказал, обращаясь и ко мне, и к той, которая оставалась в доме:
– Вы опоздаете, как всегда. И я сомневаюсь, что нашим родителям это понравится.
Затем он быстрым шагом направился прочь по темной улице. Я наблюдала, как он шагает, пока позволял свет фонаря. Через несколько метров он смешался с группой друзей, ожидавших его на углу, и исчез из виду.
Ахмет…
Тот, чье имя высечено на моем сердце с самого первого удара. Воплощение фразы «Я открыла глаза и увидела его». Храбрый принц из сказок, чьи зеленые глаза согревали мою душу. Имя, которое обжигало мои губы каждый раз, когда я произносила его, добавляя к нему обязательное слово. «Аби»… Ахмет-аби…
Называла ли я его так, потому что он был старше на пять лет? Или потому, что он заботился обо мне, будто я выросла у него на руках? Или потому, что он до сих пор не делал различия между мной и своей сестрой? Не знаю. Эта привычка осталась с детства, и, хоть она и причиняла боль моим губам и сердцу, я все равно продолжала так говорить. Может, для того, чтобы напоминать себе о невозможности чего-то другого, – не знаю.
Когда я снова повернула голову к дому, Эрва торопливо запирала дверь. Увидев меня, она на мгновение обрадовалась, но затем приняла самый смущенный вид.
– Я подумала, что ты ушла, и перепугалась, – тяжело дыша, объяснила она.
Видно, спускалась с верхнего этажа бегом.
– Спустилась бы ты на две минуты позже – точно ушла бы!
Я старалась говорить строго. Ахмет был прав: немного припугнуть ее не повредит. Чтобы показать, как я бешусь, я даже скрестила руки на груди.
Но Эрва тут же подошла ко мне с надутыми губами, как провинившийся кот, и, несмотря на мою попытку увернуться, крепко меня обняла:
– Прости, Сахрам. Обещаю, это в последний раз.
Несколько секунд я хмурилась. Но злиться, глядя на эту умильную мордашку, было невозможно. И мы обе знали, что последним этот раз не будет. Так что я разбила лед легкой улыбкой, взяла ее под руку, и мы быстро вышли из сада.
Когда наши каблуки застучали по дороге, Эрва спросила:
– Думаешь, наши мамы заметили, что нас нет?
– А ты как думаешь? – откликнулась я.
То, как Эрва беспокойно покусывала нижнюю губу, ясно показывало, что ответ ей известен. Наши мамы, оказываясь вместе, превращались в двух роботов с общей программой – поддерживать друг друга в любом вопросе. Особенно если дело касалось какой-нибудь мелкой оплошности, которую совершили Эрва или я, – тогда они, объединившись, могли устроить настоящую бурю.
Да мы и сами понимали, что права опаздывать сегодня у нас просто не было. Весь квартал собрался в старой мечети на площади. В нашем маленьком мире произошла большая потеря. Ушел из жизни самый старый торговец района, и мы как единое сообщество должны были почтить его память молитвами в мечети.
Наверное, сейчас стоит рассказать о мирке, в котором я жила.
На склонах Ускюдара находился, наверное, самый маленький квартал Стамбула. Он состоял всего из девяти длинных улиц, все они были тупиковыми, и почти все застроены двухэтажными домами с садиками – старинными и уютными, но не слишком помпезными. Свободные концы всех улиц сходились на площади, где были расположены старые, неподвластные времени лавки, величественная мечеть, фонтан и кофейни, – все это создавало очаровательную атмосферу. Как и в любом маленьком сообществе, здесь все знали друг друга, поддерживали и любили.
Это место было в точности таким, о которых с ностальгией рассказывают в фильмах и сериалах. Люди тут жили обеспеченные, но никто не роскошествовал. Квартал у нас был маленьким, но важным: когда-то он даже подарил миру двух известных политиков. Мы жили по своим правилам, и совет старейшин, состоящий из мудрых и опытных людей, строго следил за порядком. Даже малейшие перемены обсуждались целыми днями.
Наш квартал так и называли – Чыкмаз. Тупиковые улицы, тупиковые разговоры, тупиковые люди, тупиковые слова. Мы не пускали в свой мир чужаков. И свое никому не отдавали.
Тем временем Эрва и я быстро шагали к мечети, но вдруг запыхавшаяся подруга дернула меня за руку:
– Я же забыла тебе рассказать! Помнишь Ясмин?
Я сдвинула брови, пытаясь сообразить.
– Ту, что живет на девятой улице? Наша ровесница?
У улиц в Чыкмазе не было каких-то красивых названий. Вместо этого на каждом углу висели таблички с номерами от одного до девяти: 1-я Тупиковая улица, 2-я Тупиковая улица и так далее. Чтобы запомнить человека, достаточно было знать, на какой улице он живет.
– Ага, ее. Как тебе кажется, какая она?
– Не знаю, Эрва, мы с ней особо не общались. Я просто слышала о ней.
– Еще бы не слышала: ее называют самой красивой девушкой в Чыкмазе.
В голове подруги прозвучала неприкрытая зависть, и я не смогла сдержать улыбки.
– Правда? Что, так и называют? – Я попробовала немножко ее подколоть.
– Вот именно так и называют, да. Знаешь, меня раздражает, когда люди навешивают на кого-то ярлыки на всю жизнь! А вдруг она подурнеет, попадет в аварию и будет изуродована до неузнаваемости? Или у нее огромный прыщ на лице выскочит? Откуда им знать?
Я сжала губы, чтобы не рассмеяться.
– Или же ты болтаешь все это просто потому, что тебя называют самой разговорчивой девушкой в Чыкмазе.
Она отбросила мою ладонь, которую держала в своей, и, как капризная девчонка, скрестила руки на груди.
– Я говорю не много, а просто быстро. И из-за того, что я говорю быстро, меня не всегда понимают, поэтому я предпочитаю выражаться подробно и длинными предложениями.
Я спрятала улыбку.
– Ну ладно, если бы у тебя был выбор, мисс, как бы ты хотела, чтобы тебя называли?
Эрве понадобилось всего две секунды – видимо, она уже обдумывала этот вопрос раньше. Замедлив шаг, она возбужденно затараторила:
– Например, можно было бы сказать, что я самая стройная девушка в Чыкмазе или самая симпатичная. – Она откинула с плеча несколько прядей волос. – Или, на худой конец, самая милая, очаровательная, сладенькая, остроумная девушка. Имидж самой разговорчивой – это совсем не привлекательно.
Подруга поджала губы, и я повернулась к ней:
– Не привлекательно?
– Ну да. Какой парень захочет «самую разговорчивую» девушку? Звучит так, будто я душная зануда.
Я с улыбкой глянула на ее кислую мину. Снова переплела ее пальцы со своими и попыталась вернуть наш шаг к прежнему темпу.
– Ладно, ты права. Думаю, они должны называть тебя не самой разговорчивой, а самой быстроговорящей. И не переживай: я уверена, что есть парни, которым нравятся болтливые девушки, – сказала я самым ободряющим тоном.
Эрва надулась еще сильнее. Я уже буквально тащила ее за собой.
– Только я уверена, что в Чыкмазе такие не живут. Думаю, мне нужно больше молиться Вселенной, чтобы она направила ко мне симпатичного парня, который обожает болтовню.
Я хихикнула, но Эрва продолжала жаловаться:
– Ты-то у нас самая умная девушка в районе, для тебя твой ярлык – не проблема.
Эрва была младшим ребенком и единственной девочкой в семье. Она была избалованной, очень капризной и упрямой, а еще не любила делиться вещами, которые считала своими, – в том числе мной. С каштановыми волосами, светло-карими глазами и миловидным лицом она, может, и не могла претендовать на звание самой красивой девушки в Чыкмазе, но я бы не променяла ее ни на кого в мире.
– Не говори глупостей, Эрва. Важно не то, что думает район, а то, что думают те, кто тебя любит. Для меня ты, может, и самая упрямая девушка на свете, но ты еще и самая лучшая, самая милая, самая преданная и самая прекрасная подруга. А Ясмин будет самой красивой в Чыкмазе, ну и пускай.
Губы Эрвы растянулись в искренней улыбке. А потом она повернулась ко мне и с хитрецой произнесла:
– Ладно. И пускай тогда Ахмет-аби достанется ей.
Я застыла на месте. Эрва аж споткнулась от того, что я стала как вкопанная. Я с трудом сглотнула:
– Что ты сказала?
– Ах да, я же с самого начала об этом и хотела рассказать. Мама хочет свести Ахмет-аби и Ясмин. Она даже сказала, что сегодня вечером Ахмет-аби обязательно должен прийти в дом, где проходит поминальная служба. Ясмин будет там помогать с угощением. Маме кажется, что ее надо показать Ахмет-аби, как будто они и так не знакомы. – Эрва пожала плечами и продолжила: – Сначала идея показалась мне дурацкой, но потом я подумала: почему бы не свести самого красивого парня в Чыкмазе с самой красивой девушкой? Не так уж и плохо.
Надо было как-то отреагировать на ее веселый взгляд, но все, что мне удалось, – это, не дыша, хлопать ресницами. Ни Эрва, никто другой не знали о моих чувствах к Ахмету. Я пыталась заставить себя открыть рот и что-то сказать, но тут к нам подошли несколько девчонок из района, и я продолжила шагать, скрывая шок. Эрва уже забыла обо мне и вовсю болтала с девушками.
Я никогда не думала об Ахмете с кем-то другим. Я и с собой-то его не представляла. Просто любила его издалека. Воображала, как мы живем в одном доме, как я накрываю для него на стол, как мы вместе смотрим фильмы и смеемся… Для меня было достаточно взгляда его зеленых глаз. Я никогда не осмеливалась желать большего.
К тому моменту, как мы забежали в мечеть и направились в женскую часть, онемение у меня в ладонях и боль в животе начали проходить. На входе нам дали платки, которые мы второпях накинули на головы. Мечеть уже была переполнена: люди пришли и из других районов. С трудом найдя местечко, мы сели, и я быстро нашла взглядом свою маму, сидящую в первых рядах рядом с мамой Эрвы. Я уже хотела было наклониться к Эрве, чтобы показать на них, но тут мама Эрвы бросила на дочь сердитый взгляд. Очевидно, наше отсутствие не прошло незамеченным.
Через несколько минут я погрузилась в слова имама. Он говорил о терпении, и слова были прекрасны. Непроизвольно мой взгляд скользнул по мужской части мечети, расположенной внизу. Где-то посередине я нашла того, кого искала. Даже в огромной толпе я легко могла узнать Ахмета: я так долго втайне наблюдала за ним, что выучила наизусть каждое его движение, каждую позу.
Его каштановые волосы светлели на солнце. Зимой он отращивал короткую щетину, но летом борода чесалась, и он брился совсем гладко. Он не знал, но мне больше нравилось так. У него было сильное, подтянутое тело, которое делало его еще более привлекательным, – не будь он недавно окончившим университет успешным адвокатом, его легко можно было бы принять за модель. Мне нравилось наблюдать, как каждое утро он выходит из дома с черным портфелем в руке. Ахмет был из тех мужчин, на которых костюмы смотрятся лучше всего. Высокий рост идеально сочетался с приталенными пиджаками, и мне страшно нравилось, когда он носил черный, потому что на фоне черного зеленые глаза выделялись еще ярче. В детстве, когда он боялся или волновался, его радужки становились темно-зелеными, как изумруды… Но я не знала, так ли это до сих пор, потому что теперь не могла смотреть ему в глаза дольше трех секунд.
А больше всего в Ахмете мне нравилась ямочка на левой щеке. В детстве я думала, что это шрам, и мне становилось грустно, но теперь я знала: эта ямочка – самое красивое, что есть на свете.
Как жаль, что мы выросли! Как жаль, что Ахмет – больше не мой самый близкий друг, который всегда рядом! Как жаль, что он уже не тот, кто дует мне на колено, когда я падаю с велосипеда, чтобы было не так больно! Как жаль, что он стал самым красивым парнем в Чыкмазе, и я вынуждена смотреть, как девушки часами шатаются по нашей улице, лишь бы увидеть его! Как жаль, что мне так ужасно хочется разорвать в клочья те любовные письма, которые они передают ему через меня! Как жаль, что он больше не мой!
И как же жаль, что его теперь сводят с Ясмин…
Вдруг он поднял голову и посмотрел наверх. За считаные секунды зеленые глаза нашли меня. От неожиданности я не успела отвести взгляд, а он улыбнулся, быстро подмигнул мне левым глазом, а затем снова повернулся к имаму.
Словно для того, чтобы меня не поймали с поличным, я быстро опустила голову к согнутым коленям. Но меня уже застукали! Испытывая смесь стыда и тревоги, я услышала голос Эрвы:
– Смотри, в двух рядах позади наших мам, та девушка в голубом платке.
Я повернула голову в сторону, куда она указала. С моего места было мало что видно, но половину лица я разглядеть могла. У девушки были длинные ресницы и маленький изящный нос. Светлые волосы выглядывали из-под небрежно накинутого голубого платка. Даже с этого ракурса она выглядела безупречно. Я беспокойно заерзала на месте. Снова опустила голову к коленям. Настроение испортилось.
А Эрва знай себе улыбалась! И меня бесило, что ее это забавляет! Но я решила не показывать виду.
После окончания проповеди бо́льшая часть людей из мечети направилась в дом, где проходила поминальная служба. На выходе наши мамы нашли нас и отругали за опоздание. Конечно, Эрва героически взяла всю вину на себя. Пока мы шли, взявшись под руки, от мамы Эрвы, шагавшей позади с моей мамой, я несколько раз услышала имя Ясмин. Видимо, она рассказывала о своем плане. И настроение мое сделалось еще мрачнее.
Через несколько минут мы вошли в сад дома на Седьмой улице, где проходила поминальная служба. За столами, расставленными снаружи, уже начали угощать многочисленных гостей. Наши мамы сели туда, где было свободно, а мы, как и положено трудолюбивым девушкам, направились на кухню.
В доме царил такой же хаос, как и снаружи. Над нашими головами то и дело передавали туда-сюда тарелки, то пустые, то полные, и я чувствовала себя Нео из «Матрицы», уворачивающимся от пуль. Через несколько секунд мы сдались и просто начали, как нам было велено, носить блюда в сад.
Пока мы сновали между кухней и садом, я заметила Ясмин. Она, как и мы, возилась с тарелками и стаканами, обслуживая гостей. Я незаметно осмотрела ее с головы до ног, как придирчивый покупатель, ищущий изъян. И моя экспертиза испортила день окончательно, потому что эта девушка действительно заслуживала своего титула. Я ну никак не могла представить себя ее соперницей!
Прежде всего, у нее были голубые глаза, которые привлекали внимание не меньше, чем голубой платок на шее. И это уже давало ей преимущество. Да, у меня самой были глаза такого цвета, но мой голубой – слишком темный, почти синий. Он не был таким пронзительным, как у Ясмин, – или, по крайней мере, мне так виделось. А у нее еще и оказалась идеальная фигура! Как будто красивого лица было недостаточно… Может, я почувствовала бы себя лучше, обнаружив лишний вес, – но, чего не было, того не было. Талия у Ясмин была тонкая, бедра округлые, а осанка уверенная. Не слишком рослая – но это делало ее не коротышкой, а милашкой. А самое главное – ниспадающие на плечи белокурые волосы, которые сияли, как солнце, даже вечером. И что еще хуже, это был натуральный блонд. Будь это журнальный цвет из коробки, я бы хоть немного утешилась, но тут было сразу видно, что нет.
Когда ревность заявила мне, что я не могу тягаться с Ясмин, я отвернулась и увидела его. Ахмета…
Его мать, стоявшая рядом, с восторженным видом что-то шептала ему, прикрыв рот рукой и указывая на кого-то. И я легко могла догадаться, кого она хвалит: такой воодушевленный вид у матерей бывает только тогда, когда речь заходит о достижениях детей. Объектом ее восхищения была не кто иная, как Ясмин. Ахмет, хоть и не выглядел особо заинтересованным, все же смотрел туда, куда она указывала, так что мог воочию оценить ту красоту, которую чуть раньше в деталях разглядела я.
Не в силах больше наблюдать, как он смотрит на звезду, которая стоит всего в нескольких шагах от меня, я быстро отнесла пустые тарелки на кухню. Внутри я хмуро подошла к Эрве, которая вместе с небольшой компанией девушек сражалась с закусками.
– Эрва, я ухожу.
– Не глупи, Сахра. Здесь куча работы. Как я без тебя управлюсь?
Я злилась на нее за то, что всю дорогу она трещала о Ясмин и Ахмете. Ревность, которая бежала по моим венам, в итоге вскипела-таки на губах:
– Не волнуйся, твоя очаровательная будущая невестка с радостью тебе поможет.
Не обращая внимания на растерянное лицо Эрвы, которая так и застыла с огромным блюдом в руках, я развернулась и вышла. Пробираясь через толпу, я очутилась в саду, где наши с Ахметом взгляды случайно встретились. Но я, хоть и замерла на мгновение, тут же отвела глаза и двинулась к маме. Не отвечая на ее вопросы, я заявила, что иду домой, и выбежала из сада.
Я быстро шагала в сторону дома, и взгляд мой начал затуманиваться. Посреди июня мне было холодно. Но к тому моменту, как я дошла до Второй улицы, на которой стоял наш дом, теплый ночной ветерок уже высушил несколько слезинок у меня на щеках.
Прежде чем пройти в наш садик, я несколько минут смотрела на дом Ахмета. Мой взгляд зацепился за невысокую стену, которая разделяла наши участки. В детстве мне достаточно было перепрыгнуть через эту стену, чтобы оказаться рядом. А теперь она казалась непреодолимой, как Великая Китайская стена. И, даже если бы я перелезла через нее, Ахмет больше не ждал меня по другую сторону…
Я зашла в дом, бросилась на кровать и прокляла любовь, которую сама же и взрастила. Почему я не затоптала этот маленький росток, когда он только проклюнулся? Зачем каждый день поливала его, пока он не превратился в настоящие заросли? Теперь, потерявшись в этих джунглях, я просто не вижу, куда идти.
Я села и глубоко вздохнула.
Может, еще не поздно взять топор и вырубить джунгли под корень?
Zeynep Sahra
Ayçöreği
First published by Ren Kitap Yayın Dağ. San. Tic. Ltd. Şti.
Russian translation rights arranged through Kalem Agency and Andrew Nurnberg Literary Agency.
Перевод с турецкого:Иван Александров
© 2016 Zeynep Sahra
© И. Александров, перевод, 2025
© Диана Бигаева, оформление, 2025
© ООО «Издательство АСТ», 2025
Моему мальчику…
Желаю доброй ночи сотню раз…
Спроси я, какое ваше самое первое воспоминание, что вы ответили бы?
Мне было, наверное, четыре или пять. Я сидела, как воробушек, на стене у нашей калитки и ждала его. Пятка розовых уличных шлепанцев, которые были мне немного велики, ритмично стучала о стену. Мой взгляд был прикован к концу улицы – как будто, если я отвлекусь, он придет позже. Я не сводила глаз с поворота, хотя от восходящего солнца они уже начинали слезиться.
Спеша на работу, люди выходили из аккуратных домов с садиками, выстроившимися по обеим сторонам улицы, и иногда закрывали мне обзор. Тогда я хмурилась.
Долгие минуты проходили в ожидании, но вот он наконец появился в конце улицы, держа в руке маленький белый пакет. Я спрыгнула со стены, которая была вдвое выше меня, стукнулась коленками о землю, но не обратила внимания. Зашагала к нему, волоча штанины тонкой пижамы по земле. И, едва дойдя, тут же начала ворчать, полная нетерпения:
– Почему ты так задержался?
– Что я мог поделать, Сахра, сегодня они поздно включили печь.
Он заметил, что мой любопытный взгляд направлен не на его лицо, а на пакет, и с улыбкой вынул из него бумажную упаковку. Когда он достал оттуда содержимое, выражение моего лица развеселило его еще больше. С теплой улыбкой он протянул мне подарок.
– Ну, держи, мелкая.
Я взяла подношение обеими руками, крепко сжала пальцы, чтобы не уронить. Прежде чем откусить в первый раз, мне нравилось подносить лакомство к носу и вдыхать глубоко-глубоко – так, чтобы аромат наполнил все тело. Зажмурившись от сладкого запаха корицы, я услышала его смешок.
Я открыла глаза, нетерпеливо разорвала круассан в форме полумесяца надвое и протянула одну половину ему. Мы сели на тротуар у наших домов.
– Никто на свете не любит круассаны так же сильно, как ты, – заметил он, наблюдая, как жадно я лопаю тесто.
Он смотрел на меня, а лучи солнца, падавшие ему на лицо, придавали глазам светло-зеленый оттенок. Он улыбнулся, продемонстрировав неполный набор зубов, и протянул мне свою половину круассана. Я без колебаний впилась в нее зубами, от чего его улыбка сделалась еще шире.
– В следующий раз, когда захочешь круассан, скажи мне перед сном. Не надо с утра пораньше швырять камешки в мое окно.
Дожевывая последний кусочек, я откинула волосы, упавшие на лицо, и кивнула. Тишину улицы нарушало щебетание просыпающихся птиц. Когда он встал, черный шлепанец соскользнул у него с ноги – он, должно быть, второпях надел папины. Он поправил пояс пижамных штанов и велел мне идти домой.
Я встала, когда он направился к калитке соседнего двора. И заявила:
– А я каждый день хочу, чтобы ты покупал мне круассан.
Мой тонкий голосок не сильно отличался от щебета птички.
Он улыбнулся и ответил:
– Хорошо, буду покупать.
Его зеленые глаза смотрели на меня. Я нетерпеливо добавила:
– Но ты будешь покупать их мне каждый день! Вечно. Понял?
Его улыбка стала шире. Я снова поглядела на щербину на месте недостающего зуба. В то время я сама с нетерпением ждала, когда же молочные зубы начнут выпадать и у меня.
– Вечно?
Не задумываясь, я с ухмылкой кивнула:
– Да. Потому что я очень их люблю.
Слово «очень» я произнесла протяжно, раскинув руки в стороны, чтобы показать всю силу своей любви. Но он закатил глаза, будто я сморозила глупость:
– Ты не будешь любить круассаны вечно, Сахра!
Я пожала плечами и упрямо сказала:
– Буду!
Он так же упрямо прищурился:
– А если появится что-то, что ты полюбишь больше?
Я ненадолго задумалась. Он говорил про что-то невозможное. Как дождь из шоколада. Я точно знала, что шоколадный дождь – невозможная штука, потому что папа так мне и сказал: открывать рот и ждать бесполезно – шоколад с неба не посыплется. Так же бессмысленно было ожидать, что откуда-то вдруг возьмется нечто такое, что я полюблю больше круассанов.
Но вместо того, чтобы объяснять ему, насколько это глупо, я снова упрямо пожала плечами:
– Ты просто пообещай, что будешь покупать мне круассаны всегда-всегда!
Он с шумом выдохнул, словно утомился со мной спорить:
– Всегда-всегда я не смогу, Сахра. Однажды ты выйдешь замуж.
Я нахмурилась, не понимая, с чего это вдруг должно помешать ему покупать мне угощение. Выпятив нижнюю губу, я задумалась, а затем пожала плечами и заявила так, будто это была самая понятная вещь на свете:
– Тогда я выйду замуж за тебя.
На этот раз задумался он:
– Но, чтобы жениться, нужно любить кого-то.
– Ты что, меня не любишь?
– Люблю, но… Знаешь, мой папа говорил, что если по-настоящему любишь кого-то, то рядом с ним не можешь дышать. А рядом с тобой я дышать могу.
Теперь уже я уставилась на него, сердито сдвинув брови. Я думала. Думала. Думала. Потом широко раскрыла глаза и громко скомандовала:
– На счет «три» задержи дыхание, ясно?
Он не понял.
– Давай-давай, сделай, как я сказала! – нетерпеливо повторила я.
Он снова закатил глаза, словно ему было скучно заниматься всякой ерундой, а затем недовольно сказал:
– Ладно.
Я досчитала до трех. Он набрал в грудь воздуха, точно собирался нырнуть, и надул щеки. Глядя на его забавную физиономию, я рассмеялась, а затем быстро пробежала через садик к своему дому. На пороге обернулась и крикнула прямо в его покрасневшее и надутое лицо:
– Видишь, теперь я могу выйти за тебя замуж!
Я еще не знала, что это воспоминание – самое первое – сформирует всю мою жизнь. Я не знала, что несколько простых слов, которые родились в моей детской голове, на долгие годы превратятся для меня в мечту – в последнее, о чем думаешь перед сном. И уж точно я не могла знать тогда, какая же это боль – безответно любить кого-то, кто находится на расстоянии вытянутой руки. Особенно если тот, кого ты любишь, – старший брат твоей лучшей подруги…
А еще, само собой, я и представить не могла, что, когда я сбегу из нашего уютного Чыкмаза, и моя жизнь столкнется с жизнями других людей, в нее совершенно нежданно ворвутся загадочная Бабочка и – но это не точно – избалованный Ромео и перевернут ее с ног на голову.
Ну и самое главное. Мне предстояло обнаружить, что найти нечто такое, что можно любить сильнее круассанов, не так уж невозможно.
«Я полюбил вероятность твоей возможной любви…»
Эта строка, хоть и не совсем отражала основную тему стихотворения, была моей любимой. Словно краткое содержание моей жизни. Шесть слов украшали первый разворот каждой моей книги и любой листочек-закладку во всех моих тетрадях. Я настолько сроднилась с этой строкой, будто ее написал не Йылмаз Эрдоган, а я сама. Иной раз я даже злилась на него за то, что он растиражировал эту фразу для широкой публики.
Дожидаясь Эрву в саду, я устала следить за стрелками часов и вместо этого начала разглядывать яркие гортензии, выстроившиеся в ряд. Даже в вечернем мраке они выделялись. В голове снова крутилась та самая строка… Каждый раз, когда в потоке мыслей возникал перерыв, мне вспоминалось его лицо, и я со вздохом повторяла про себя эту фразу.
Очередной из бесчисленных случаев, когда меня вывел из мечтательности его запах – тот, что заглушал все ароматы мира.
– Наша ведьма снова заставляет тебя ждать, да?
Хотя я выросла, постоянно видя его лицо, каждый раз при взгляде на него сердце у меня заходилось, точно впервые. Он наклонился завязать шнурок, а я, прислонившись к садовой калитке, пыталась контролировать дыхание, чтобы привести пульс в норму.
Вдох носом, выдох ртом…
Но ритмичные вдохи не помогали успокоиться, а лишь сильнее наполняли мои легкие его запахом. Я неловко улыбнулась и кивнула. Он поморщился, показывая, что слегка недоволен. Выпрямившись, ухватился за дверную ручку и крикнул в глубь дома:
– Эрва! Сахра тут уже одеревенела! Не выйдешь через десять секунд – уйдем без тебя!
Договорив, он подмигнул мне. Пока он, повернув голову, слушал ответ Эрвы, я уже мысленно прокручивала в голове его подмигивание в замедленном повторе.
Спустя несколько секунд он перепрыгнул через пять ступенек крыльца и направился к садовой калитке. Его темная рубашка развевалась на теплом летнем ветерке, и, будь за спиной еще красный плащ, он выглядел бы как настоящий супергерой. Хотя для меня он был таким и без плаща. Мое прижатое к калитке тело напрягалось все сильнее с каждым его шагом, и я снова скомандовала себе: «Вдох носом, выдох ртом…»
Он остановился, прежде чем пройти мимо, и повернул ко мне голову. Ярко-зеленые глаза мигом развалили едва обретенное мной внутреннее равновесие.
– Хоть раз уйди, не дождавшись ее, и она перестанет заставлять себя ждать. Понимаешь?
Он был прав. Куда бы мы ни шли, Эрву всегда приходилось дожидаться – в школу, за покупками, в кино, на прогулки, даже в магазин. Я жаловалась, но всегда ждала, потому что она была самой лучшей подругой, которая только могла достаться мне в этом мире.
– Ты знаешь, я не уйду без нее, Ахмет-аби.
Голос мой звучал тихо, как писк котенка. Он покачал головой:
– Я-то знаю, а вот ей знать необязательно.
Затем его лицо снова приняло милое выражение. Он сделал шаг ближе ко мне и с лукавым видом, словно делясь секретом, прошептал:
– Кроме того, раз уж мы ее балуем, хотя бы ты должна уметь говорить ей «нет».
Я невольно улыбнулась. Но вздохнуть не могла. Приходилось ждать, пока он отойдет, чтобы снова набрать в грудь воздуха. Он бросил короткий взгляд на часы и, быстро пройдя в садовую калитку, громко сказал, обращаясь и ко мне, и к той, которая оставалась в доме:
– Вы опоздаете, как всегда. И я сомневаюсь, что нашим родителям это понравится.
Затем он быстрым шагом направился прочь по темной улице. Я наблюдала, как он шагает, пока позволял свет фонаря. Через несколько метров он смешался с группой друзей, ожидавших его на углу, и исчез из виду.
Ахмет…
Тот, чье имя высечено на моем сердце с самого первого удара. Воплощение фразы «Я открыла глаза и увидела его». Храбрый принц из сказок, чьи зеленые глаза согревали мою душу. Имя, которое обжигало мои губы каждый раз, когда я произносила его, добавляя к нему обязательное слово. «Аби»… Ахмет-аби…
Называла ли я его так, потому что он был старше на пять лет? Или потому, что он заботился обо мне, будто я выросла у него на руках? Или потому, что он до сих пор не делал различия между мной и своей сестрой? Не знаю. Эта привычка осталась с детства, и, хоть она и причиняла боль моим губам и сердцу, я все равно продолжала так говорить. Может, для того, чтобы напоминать себе о невозможности чего-то другого, – не знаю.
Когда я снова повернула голову к дому, Эрва торопливо запирала дверь. Увидев меня, она на мгновение обрадовалась, но затем приняла самый смущенный вид.
– Я подумала, что ты ушла, и перепугалась, – тяжело дыша, объяснила она.
Видно, спускалась с верхнего этажа бегом.
– Спустилась бы ты на две минуты позже – точно ушла бы!
Я старалась говорить строго. Ахмет был прав: немного припугнуть ее не повредит. Чтобы показать, как я бешусь, я даже скрестила руки на груди.
Но Эрва тут же подошла ко мне с надутыми губами, как провинившийся кот, и, несмотря на мою попытку увернуться, крепко меня обняла:
– Прости, Сахрам. Обещаю, это в последний раз.
Несколько секунд я хмурилась. Но злиться, глядя на эту умильную мордашку, было невозможно. И мы обе знали, что последним этот раз не будет. Так что я разбила лед легкой улыбкой, взяла ее под руку, и мы быстро вышли из сада.
Когда наши каблуки застучали по дороге, Эрва спросила:
– Думаешь, наши мамы заметили, что нас нет?
– А ты как думаешь? – откликнулась я.
То, как Эрва беспокойно покусывала нижнюю губу, ясно показывало, что ответ ей известен. Наши мамы, оказываясь вместе, превращались в двух роботов с общей программой – поддерживать друг друга в любом вопросе. Особенно если дело касалось какой-нибудь мелкой оплошности, которую совершили Эрва или я, – тогда они, объединившись, могли устроить настоящую бурю.
Да мы и сами понимали, что права опаздывать сегодня у нас просто не было. Весь квартал собрался в старой мечети на площади. В нашем маленьком мире произошла большая потеря. Ушел из жизни самый старый торговец района, и мы как единое сообщество должны были почтить его память молитвами в мечети.
Наверное, сейчас стоит рассказать о мирке, в котором я жила.
На склонах Ускюдара находился, наверное, самый маленький квартал Стамбула. Он состоял всего из девяти длинных улиц, все они были тупиковыми, и почти все застроены двухэтажными домами с садиками – старинными и уютными, но не слишком помпезными. Свободные концы всех улиц сходились на площади, где были расположены старые, неподвластные времени лавки, величественная мечеть, фонтан и кофейни, – все это создавало очаровательную атмосферу. Как и в любом маленьком сообществе, здесь все знали друг друга, поддерживали и любили.
Это место было в точности таким, о которых с ностальгией рассказывают в фильмах и сериалах. Люди тут жили обеспеченные, но никто не роскошествовал. Квартал у нас был маленьким, но важным: когда-то он даже подарил миру двух известных политиков. Мы жили по своим правилам, и совет старейшин, состоящий из мудрых и опытных людей, строго следил за порядком. Даже малейшие перемены обсуждались целыми днями.
Наш квартал так и называли – Чыкмаз. Тупиковые улицы, тупиковые разговоры, тупиковые люди, тупиковые слова. Мы не пускали в свой мир чужаков. И свое никому не отдавали.
Тем временем Эрва и я быстро шагали к мечети, но вдруг запыхавшаяся подруга дернула меня за руку:
– Я же забыла тебе рассказать! Помнишь Ясмин?
Я сдвинула брови, пытаясь сообразить.
– Ту, что живет на девятой улице? Наша ровесница?
У улиц в Чыкмазе не было каких-то красивых названий. Вместо этого на каждом углу висели таблички с номерами от одного до девяти: 1-я Тупиковая улица, 2-я Тупиковая улица и так далее. Чтобы запомнить человека, достаточно было знать, на какой улице он живет.
– Ага, ее. Как тебе кажется, какая она?
– Не знаю, Эрва, мы с ней особо не общались. Я просто слышала о ней.
– Еще бы не слышала: ее называют самой красивой девушкой в Чыкмазе.
В голове подруги прозвучала неприкрытая зависть, и я не смогла сдержать улыбки.
– Правда? Что, так и называют? – Я попробовала немножко ее подколоть.
– Вот именно так и называют, да. Знаешь, меня раздражает, когда люди навешивают на кого-то ярлыки на всю жизнь! А вдруг она подурнеет, попадет в аварию и будет изуродована до неузнаваемости? Или у нее огромный прыщ на лице выскочит? Откуда им знать?
Я сжала губы, чтобы не рассмеяться.
– Или же ты болтаешь все это просто потому, что тебя называют самой разговорчивой девушкой в Чыкмазе.
Она отбросила мою ладонь, которую держала в своей, и, как капризная девчонка, скрестила руки на груди.
– Я говорю не много, а просто быстро. И из-за того, что я говорю быстро, меня не всегда понимают, поэтому я предпочитаю выражаться подробно и длинными предложениями.
Я спрятала улыбку.
– Ну ладно, если бы у тебя был выбор, мисс, как бы ты хотела, чтобы тебя называли?
Эрве понадобилось всего две секунды – видимо, она уже обдумывала этот вопрос раньше. Замедлив шаг, она возбужденно затараторила:
– Например, можно было бы сказать, что я самая стройная девушка в Чыкмазе или самая симпатичная. – Она откинула с плеча несколько прядей волос. – Или, на худой конец, самая милая, очаровательная, сладенькая, остроумная девушка. Имидж самой разговорчивой – это совсем не привлекательно.
Подруга поджала губы, и я повернулась к ней:
– Не привлекательно?
– Ну да. Какой парень захочет «самую разговорчивую» девушку? Звучит так, будто я душная зануда.
Я с улыбкой глянула на ее кислую мину. Снова переплела ее пальцы со своими и попыталась вернуть наш шаг к прежнему темпу.
– Ладно, ты права. Думаю, они должны называть тебя не самой разговорчивой, а самой быстроговорящей. И не переживай: я уверена, что есть парни, которым нравятся болтливые девушки, – сказала я самым ободряющим тоном.
Эрва надулась еще сильнее. Я уже буквально тащила ее за собой.
– Только я уверена, что в Чыкмазе такие не живут. Думаю, мне нужно больше молиться Вселенной, чтобы она направила ко мне симпатичного парня, который обожает болтовню.
Я хихикнула, но Эрва продолжала жаловаться:
– Ты-то у нас самая умная девушка в районе, для тебя твой ярлык – не проблема.
Эрва была младшим ребенком и единственной девочкой в семье. Она была избалованной, очень капризной и упрямой, а еще не любила делиться вещами, которые считала своими, – в том числе мной. С каштановыми волосами, светло-карими глазами и миловидным лицом она, может, и не могла претендовать на звание самой красивой девушки в Чыкмазе, но я бы не променяла ее ни на кого в мире.
– Не говори глупостей, Эрва. Важно не то, что думает район, а то, что думают те, кто тебя любит. Для меня ты, может, и самая упрямая девушка на свете, но ты еще и самая лучшая, самая милая, самая преданная и самая прекрасная подруга. А Ясмин будет самой красивой в Чыкмазе, ну и пускай.
Губы Эрвы растянулись в искренней улыбке. А потом она повернулась ко мне и с хитрецой произнесла:
– Ладно. И пускай тогда Ахмет-аби достанется ей.
Я застыла на месте. Эрва аж споткнулась от того, что я стала как вкопанная. Я с трудом сглотнула:
– Что ты сказала?
– Ах да, я же с самого начала об этом и хотела рассказать. Мама хочет свести Ахмет-аби и Ясмин. Она даже сказала, что сегодня вечером Ахмет-аби обязательно должен прийти в дом, где проходит поминальная служба. Ясмин будет там помогать с угощением. Маме кажется, что ее надо показать Ахмет-аби, как будто они и так не знакомы. – Эрва пожала плечами и продолжила: – Сначала идея показалась мне дурацкой, но потом я подумала: почему бы не свести самого красивого парня в Чыкмазе с самой красивой девушкой? Не так уж и плохо.
Надо было как-то отреагировать на ее веселый взгляд, но все, что мне удалось, – это, не дыша, хлопать ресницами. Ни Эрва, никто другой не знали о моих чувствах к Ахмету. Я пыталась заставить себя открыть рот и что-то сказать, но тут к нам подошли несколько девчонок из района, и я продолжила шагать, скрывая шок. Эрва уже забыла обо мне и вовсю болтала с девушками.
Я никогда не думала об Ахмете с кем-то другим. Я и с собой-то его не представляла. Просто любила его издалека. Воображала, как мы живем в одном доме, как я накрываю для него на стол, как мы вместе смотрим фильмы и смеемся… Для меня было достаточно взгляда его зеленых глаз. Я никогда не осмеливалась желать большего.
К тому моменту, как мы забежали в мечеть и направились в женскую часть, онемение у меня в ладонях и боль в животе начали проходить. На входе нам дали платки, которые мы второпях накинули на головы. Мечеть уже была переполнена: люди пришли и из других районов. С трудом найдя местечко, мы сели, и я быстро нашла взглядом свою маму, сидящую в первых рядах рядом с мамой Эрвы. Я уже хотела было наклониться к Эрве, чтобы показать на них, но тут мама Эрвы бросила на дочь сердитый взгляд. Очевидно, наше отсутствие не прошло незамеченным.
Через несколько минут я погрузилась в слова имама. Он говорил о терпении, и слова были прекрасны. Непроизвольно мой взгляд скользнул по мужской части мечети, расположенной внизу. Где-то посередине я нашла того, кого искала. Даже в огромной толпе я легко могла узнать Ахмета: я так долго втайне наблюдала за ним, что выучила наизусть каждое его движение, каждую позу.
Его каштановые волосы светлели на солнце. Зимой он отращивал короткую щетину, но летом борода чесалась, и он брился совсем гладко. Он не знал, но мне больше нравилось так. У него было сильное, подтянутое тело, которое делало его еще более привлекательным, – не будь он недавно окончившим университет успешным адвокатом, его легко можно было бы принять за модель. Мне нравилось наблюдать, как каждое утро он выходит из дома с черным портфелем в руке. Ахмет был из тех мужчин, на которых костюмы смотрятся лучше всего. Высокий рост идеально сочетался с приталенными пиджаками, и мне страшно нравилось, когда он носил черный, потому что на фоне черного зеленые глаза выделялись еще ярче. В детстве, когда он боялся или волновался, его радужки становились темно-зелеными, как изумруды… Но я не знала, так ли это до сих пор, потому что теперь не могла смотреть ему в глаза дольше трех секунд.
А больше всего в Ахмете мне нравилась ямочка на левой щеке. В детстве я думала, что это шрам, и мне становилось грустно, но теперь я знала: эта ямочка – самое красивое, что есть на свете.
Как жаль, что мы выросли! Как жаль, что Ахмет – больше не мой самый близкий друг, который всегда рядом! Как жаль, что он уже не тот, кто дует мне на колено, когда я падаю с велосипеда, чтобы было не так больно! Как жаль, что он стал самым красивым парнем в Чыкмазе, и я вынуждена смотреть, как девушки часами шатаются по нашей улице, лишь бы увидеть его! Как жаль, что мне так ужасно хочется разорвать в клочья те любовные письма, которые они передают ему через меня! Как жаль, что он больше не мой!
И как же жаль, что его теперь сводят с Ясмин…
Вдруг он поднял голову и посмотрел наверх. За считаные секунды зеленые глаза нашли меня. От неожиданности я не успела отвести взгляд, а он улыбнулся, быстро подмигнул мне левым глазом, а затем снова повернулся к имаму.
Словно для того, чтобы меня не поймали с поличным, я быстро опустила голову к согнутым коленям. Но меня уже застукали! Испытывая смесь стыда и тревоги, я услышала голос Эрвы:
– Смотри, в двух рядах позади наших мам, та девушка в голубом платке.
Я повернула голову в сторону, куда она указала. С моего места было мало что видно, но половину лица я разглядеть могла. У девушки были длинные ресницы и маленький изящный нос. Светлые волосы выглядывали из-под небрежно накинутого голубого платка. Даже с этого ракурса она выглядела безупречно. Я беспокойно заерзала на месте. Снова опустила голову к коленям. Настроение испортилось.
А Эрва знай себе улыбалась! И меня бесило, что ее это забавляет! Но я решила не показывать виду.
После окончания проповеди бо́льшая часть людей из мечети направилась в дом, где проходила поминальная служба. На выходе наши мамы нашли нас и отругали за опоздание. Конечно, Эрва героически взяла всю вину на себя. Пока мы шли, взявшись под руки, от мамы Эрвы, шагавшей позади с моей мамой, я несколько раз услышала имя Ясмин. Видимо, она рассказывала о своем плане. И настроение мое сделалось еще мрачнее.
Через несколько минут мы вошли в сад дома на Седьмой улице, где проходила поминальная служба. За столами, расставленными снаружи, уже начали угощать многочисленных гостей. Наши мамы сели туда, где было свободно, а мы, как и положено трудолюбивым девушкам, направились на кухню.
В доме царил такой же хаос, как и снаружи. Над нашими головами то и дело передавали туда-сюда тарелки, то пустые, то полные, и я чувствовала себя Нео из «Матрицы», уворачивающимся от пуль. Через несколько секунд мы сдались и просто начали, как нам было велено, носить блюда в сад.
Пока мы сновали между кухней и садом, я заметила Ясмин. Она, как и мы, возилась с тарелками и стаканами, обслуживая гостей. Я незаметно осмотрела ее с головы до ног, как придирчивый покупатель, ищущий изъян. И моя экспертиза испортила день окончательно, потому что эта девушка действительно заслуживала своего титула. Я ну никак не могла представить себя ее соперницей!
Прежде всего, у нее были голубые глаза, которые привлекали внимание не меньше, чем голубой платок на шее. И это уже давало ей преимущество. Да, у меня самой были глаза такого цвета, но мой голубой – слишком темный, почти синий. Он не был таким пронзительным, как у Ясмин, – или, по крайней мере, мне так виделось. А у нее еще и оказалась идеальная фигура! Как будто красивого лица было недостаточно… Может, я почувствовала бы себя лучше, обнаружив лишний вес, – но, чего не было, того не было. Талия у Ясмин была тонкая, бедра округлые, а осанка уверенная. Не слишком рослая – но это делало ее не коротышкой, а милашкой. А самое главное – ниспадающие на плечи белокурые волосы, которые сияли, как солнце, даже вечером. И что еще хуже, это был натуральный блонд. Будь это журнальный цвет из коробки, я бы хоть немного утешилась, но тут было сразу видно, что нет.
Когда ревность заявила мне, что я не могу тягаться с Ясмин, я отвернулась и увидела его. Ахмета…
Его мать, стоявшая рядом, с восторженным видом что-то шептала ему, прикрыв рот рукой и указывая на кого-то. И я легко могла догадаться, кого она хвалит: такой воодушевленный вид у матерей бывает только тогда, когда речь заходит о достижениях детей. Объектом ее восхищения была не кто иная, как Ясмин. Ахмет, хоть и не выглядел особо заинтересованным, все же смотрел туда, куда она указывала, так что мог воочию оценить ту красоту, которую чуть раньше в деталях разглядела я.
Не в силах больше наблюдать, как он смотрит на звезду, которая стоит всего в нескольких шагах от меня, я быстро отнесла пустые тарелки на кухню. Внутри я хмуро подошла к Эрве, которая вместе с небольшой компанией девушек сражалась с закусками.
– Эрва, я ухожу.
– Не глупи, Сахра. Здесь куча работы. Как я без тебя управлюсь?
Я злилась на нее за то, что всю дорогу она трещала о Ясмин и Ахмете. Ревность, которая бежала по моим венам, в итоге вскипела-таки на губах:
– Не волнуйся, твоя очаровательная будущая невестка с радостью тебе поможет.
Не обращая внимания на растерянное лицо Эрвы, которая так и застыла с огромным блюдом в руках, я развернулась и вышла. Пробираясь через толпу, я очутилась в саду, где наши с Ахметом взгляды случайно встретились. Но я, хоть и замерла на мгновение, тут же отвела глаза и двинулась к маме. Не отвечая на ее вопросы, я заявила, что иду домой, и выбежала из сада.
Я быстро шагала в сторону дома, и взгляд мой начал затуманиваться. Посреди июня мне было холодно. Но к тому моменту, как я дошла до Второй улицы, на которой стоял наш дом, теплый ночной ветерок уже высушил несколько слезинок у меня на щеках.
Прежде чем пройти в наш садик, я несколько минут смотрела на дом Ахмета. Мой взгляд зацепился за невысокую стену, которая разделяла наши участки. В детстве мне достаточно было перепрыгнуть через эту стену, чтобы оказаться рядом. А теперь она казалась непреодолимой, как Великая Китайская стена. И, даже если бы я перелезла через нее, Ахмет больше не ждал меня по другую сторону…
Я зашла в дом, бросилась на кровать и прокляла любовь, которую сама же и взрастила. Почему я не затоптала этот маленький росток, когда он только проклюнулся? Зачем каждый день поливала его, пока он не превратился в настоящие заросли? Теперь, потерявшись в этих джунглях, я просто не вижу, куда идти.
Я села и глубоко вздохнула.
Может, еще не поздно взять топор и вырубить джунгли под корень?
