Страницаиз10
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
Originally published in the English language as THE YEAR AFTER YOU by INK ROAD PUBLISHING, an imprint of BLACK & WHITE PUBLISHING LTD.
Печатается с разрешения INK ROAD PUBLISHING при содействии литературного агентства Nova Littera SIA
© Nina de Pass, 2019
© Helen Crawford-White, cover design and illustration, 2019
© Ключарева Д., перевод, 2023
© Оформление. Строки, 2023
«Год без тебя» – мастерски написанная, захватывающая история, которая интригует настолько, что вы вынуждены проглатывать страницу за страницей, и это воистину душераздирающее исследование горя, чувства вины и прощения. А еще это невероятно атмосферная книга!
Это погружение в тему горя и потери, вдохнувшее новую жизнь в канон историй о жизни в школах-пансионах.
Я прочла эту книгу залпом, и каждая ее страница напоминала мне, каково это – быть подростком. Нине удалось запечатлеть радости и горести, стеснение, тоску и одиночество, которые сопутствуют этому периоду жизни. Я будто снова оказалась в школе-пансионе! Это очень трогательная, глубокомысленная и чутко написанная история о дружбе и взрослении. И я просто разрыдалась на последнем предложении. Замечательная книга. Автор, пишите еще, пожалуйста!
Проникновенная, щемящая история о горе и чувстве вины, которая держит вас в напряжении до последней страницы. Путь Кары к себе запомнится вам надолго. Мне полюбилась эта грустная, красивая, полная надежды книга.
«Год без тебя» – это эмоциональная история о горе, вине выжившего и всех тех разнообразных сложностях, с которыми приходится справляться тем, кто пережил трагедию. Она заденет вас за живое и даст надежду тем, кто пытается прийти в себя после потери близкого. Поистине прекрасно наблюдать, как постепенно оттаивает застывшее в глыбе боли сердце Кары.
Душераздирающая история о горе и вине, надежде и исцелении, которая разворачивается в стенах школы-пансиона в Швейцарии. Прекрасно написано, и – очень трогательно.
Если бы я знала, что в изгнании будет настолько холодно, то нашла бы в себе силы воспротивиться этой затее. Но, даже если бы кто-то и выслушал меня сейчас, протестовать уже поздно – я слишком далеко от дома.
Минуты текут, и я смотрю, как за окнами такси ветер подхватывает мягкие липкие хлопья снега, и те, летевшие было к земле, снова устремляются вверх.
В аэропорту меня встретил нанятый мамой водитель. Кажется, он подумал, что я онемела от восторга, и решается завести беседу.
– Предвкушаете учебу в новой школе? – спрашивает он. Из-за сильного французского акцента слова звучат неразборчиво.
Я отвечаю не сразу, сначала провожу пальцем по запотевшему стеклу. И не пытаюсь скрыть усмешку в голосе, поскольку знаю, что между нами языковой барьер и он все равно ничего не поймет:
– Предвкушаю?
Сама не знаю, почему отвечаю вопросом на вопрос. Я не хочу говорить с ним, не хочу, чтобы какие-то из его слов врезались мне в память. Хочу забыть о нем, как хочу забыть обо всем остальном.
Он нервно посмеивается и снова начинает:
– Вы впервые в Швей…
Закончить вопрос ему не удается. Оцепенев от ужаса, я смотрю, как он выкручивает руль, машина увиливает с пути встречного грузовика и оказывается у самого обрыва узкой серпантинной дороги. Ничто не отделяет нас от таящейся внизу бездны, и я, вцепившись в ручку двери, чувствую, как цепенеет все мое тело. Когда на обледеневшем шоссе машину заносит вправо, во мне каменеет каждый мускул. Я закрываю глаза в ожидании удара. Время замедляется, и я жду, когда зазвучат крики. Когда мир превратится в размытое пятно. Когда с оглушающим хлопком раскроются подушки безопасности. Когда придет боль.
На долю секунды меня охватывает эйфория. Может, хоть в этот раз я не выживу.
Но нет – я чувствую, как машина забирает влево, прочь от опасности, и, услышав нервный смешок водителя, я возвращаюсь в реальность. Он запоздало сигналит – грузовик уже далеко и превратился в точку, – и я замечаю, что он поглядывает на меня в зеркало заднего вида.
– Бешеные водители, – говорит он с извиняющейся улыбкой.
Ответной улыбки ему не достается – я нервно провожу пальцами по потертому краю ремня безопасности и бросаю на него свой самый суровый взгляд.
– Следите за дорогой, – отрезаю я.
Водитель еще несколько раз пробует вовлечь меня в разговор, но теперь я просто игнорирую его, даже не пытаясь скрыть неприязнь. Я не свожу глаз со швейцарских гор за окном, стараясь вернуть к жизни онемевшие от страха конечности. Пытаясь не думать о том, что могло бы случиться. Или о том, что какая-то часть меня сразу же обрадовалась такой возможности.
Вместо этого в голове возникли воспоминания, как восемь месяцев назад я проснулась в калифорнийском госпитале от звука голосов. Мама и одна из медсестер старались – довольно безуспешно – говорить негромко.
– Доктор Бернс, психиатр вашей дочери, настаивает, чтобы мы подержали Кару здесь еще несколько дней и понаблюдали за ней, – сказала медсестра.
Мама, вероятно, раздраженная перспективой оставить меня здесь еще на пару дней, ведь госпиталь был в часе езды от нашего дома, угрюмо ответила:
– С какой стати ей здесь оставаться? Ее физические травмы, как сегодня утром сказал доктор, довольно незначительные. То, что она отделалась одним переломом руки, – вообще чудо. Она жива, а теперь еще и достаточно здорова, чтобы вернуться домой, – и туда-то она и поедет.
– В том-то и дело, миссис Купер…
– Миссис Блэр, – перебила ее мама, как она делала всегда, если кто-нибудь обращался к ней по фамилии моего отца. После того как он ушел из семьи, она вскоре снова вышла замуж, но даже в период «безмужья», как я называю те месяцы, она пользовалась девичьей фамилией.
– Простите, миссис Блэр, – снова заговорила медсестра, – но доктор Бернс не уверена, что Кара полностью здорова. Она опасается, что у вашей дочери суицидальные мысли.
Я живо представляю, как, услышав такое, мама в ужасе распахнула глаза и осмотрелась по сторонам – нет ли поблизости кого-нибудь из наших знакомых.
– Моя дочь не думает о суициде!
К чести медсестры, ее голос не дрогнул:
– Вполне возможно, что ваша дочь страдает от посттравматического стрессового расстройства. Кара пережила очень серьезную трагедию.
Пока мама переваривала слова медсестры, в комнате повисло молчание.
– Это психическое заболевание, – продолжала медсестра.
– Я знаю, что это такое, просто не хочу больше об этом слышать, – вставила мама. – Я ее законный представитель, так что дайте мне все бланки, которые я должна подписать, чтобы забрать ее отсюда. Психическое заболевание. Ну вы даете. Она шокирована, а не душевно больна.
– Это будет нарушением предписания ее лечащего врача, – предупредила медсестра. – Вам нужно будет подписать бланк отказа от медицинской помощи.
Мать ответила резко – про шепот она уже забыла:
– Так дайте мне этот бланк.
Сейчас, спустя столько времени, в голове всплывают всего две фразы из того спора. Во-первых, мои травмы назвали физическими. Физическая боль в руке, сломанной в четырех местах, была ничем в сравнении с той болью, которую я испытываю каждый день, когда вспоминаю, что еще сломалось той ночью, – то, чего не починить с помощью металлических болтов. Во-вторых, эту травму и бесчисленные синяки, покрывавшие мое тело, назвали незначительными. То происшествие не было незначительным, и говорить о нем так – значило не воспринимать его всерьез, делать вид, что, в общем-то, ничего страшного не случилось.
Однако сейчас я думаю, что мне, возможно, стоило сконцентрироваться не на том, какие чувства вызвал у меня тот спор, а на том, о чем в действительности шла речь. Да кому, в конце концов, хочется умереть в семнадцать лет? Знаю одно: я не могу позволить себе быть таким человеком. Просто не могу.
Мои глаза прикованы к переднему сиденью. Я больше не рискую смотреть в окно на проносящиеся мимо пейзажи. Сам факт, что я уже проделала такой длинный путь, – практически чудо. Тем не менее я почти на грани и испытываю облегчение, заметив, что ход машины замедляется. Как только мы останавливаемся, я выскакиваю из нее и прячу руки за спину, чтобы водитель не увидел, как они дрожат.
– Приехали, – говорит он и указывает на большое здание.
Оно больше похоже на дворец русских царей, чем на школу: плоский, небесно-голубой фасад как минимум в шесть этажей, на крыше – три золотистых купола. Остатки той же золотистой краски видны и на симметричных, старомодных оконных рамах, а над окнами первого этажа нависают маркизы в мятно-зеленую и белую полоску. Я поворачиваюсь спиной к этому вычурному строению и осматриваюсь. Справа от меня – станция фуникулера. Я следую взглядом вдоль каната, на котором неподвижно висят неработающие кабинки, – его конец теряется в глубине маленького городка у подножия ближайшей горы.
Теперь, когда обе мои ноги стоят на твердой земле, спуск между двумя вершинами уже не кажется таким рискованным. Впрочем, сама школа производит довольно спорное впечатление: она стоит в опасной близости к обрыву, от которого ее отделяет одна лишь голубая кованая ограда высотой по пояс. Я отмечаю, до чего изящны ее металлические изгибы, но все же она здесь выполняет скорее декоративную функцию, чем защитную.
– Помочь вам занести вещи? – спрашивает водитель, выгружая мой багаж.
– Я сама справлюсь, – торопливо отвечаю я и, выхватив у него свою единственную дорожную сумку, закидываю ее на плечо. В последний момент я все-таки оглядываюсь и неуверенно бормочу: – Спасибо.
Вид у него обалдевший, так что я разворачиваюсь и иду ко входу в здание. Вскоре я вижу двух встречающих, девушку и парня – оба примерно моих лет. У девушки длинные темно-рыжие волосы, ниспадающие вдоль плеч. Кожа у нее бледная, как у меня, но усыпана веснушками. Стоящий рядом долговязый парень выше девушки почти на голову, но у него по-детски округлое лицо и белокурые волосы.
– Давай сюда, – говорит парень, показывая на мою сумку. Выговор у него странный, непривычный, с каким-то иностранным акцентом – вероятно, скандинавским.
– Я сама, – возражаю я и тут же жалею о своих словах. Именно от такого поведения меня и предостерегала мама. «Начнешь жизнь с чистого листа, – убеждала она. – Там тебя никто не знает – ты сможешь стать прежней собой». Эти слова отбили у меня последнее желание сопротивляться. Ей не хуже меня известно, что как прежде уже не будет. И все-таки перед этими незнакомцами я решаю притвориться нормальной, пусть до конца и не понимаю, как мне это провернуть. Улыбаться я не могу, поэтому просто стараюсь изобразить самый доброжелательный вид из всех возможных.
– Добро пожаловать в Хоуп-холл, – говорит девушка.
