Страницаиз1
Книжный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
В последний раз с Георгом Парадизом я встретился, – извините за декольте воспоминаний, – в купальне.
Он выходил из воды, и я не удержался от восклицания:
– Наконец-то вижу вас, Herr Director, в настоящем костюме антрепренера!
Георг Парадиз разразился хохотом:
– Охо-хо-хо! Ха-ха-ха-ха-ха!
Когда человек может даже хохотать над собственным несчастием, – дело плохо.
Сильно должен болеть зуб, прежде чем «замрет».
Он претерпел все.
Сначала верил в немецкую колонию.
Но решил:
– Немецки публикум – свинь!
Потом верил в русскую публику.
Но пришел к убеждению:
– Русски публикум тоже свинь!
Верил в немецкую трагедию, – разуверился. Верил в русскую оперетку, – разочаровался.
Когда играла немецкая труппа, он ходил за кулисы и ругательски ругался… по-русски.
Когда играли русские, – являлся за кулисы и ругательски ругался… по-немецки.
Чтоб хоть отвести душу!
И однажды перепутал.
Когда играл великолепный Эрнст Поссарт, – герр Парадиз явился за кулисы и принялся ругаться по-немецки.
– Актеры болваны, скоты, телячьи головы! Актрисы не актрисы…
Немцы методически доиграли спектакль.
Но на следующий день собрались на репетицию и заявили:
– Нас ругают, – и мы не играем!
Герр директор должен был надеть самый парадный из своих сюртуков. Бия себя в грудь, произнести целую извинительную речь. Перецеловать руки всем немкам и бритые щеки всем немцам.
После этого он уже не ошибался.
Такой же промах случился у герра Парадиза и с русской труппой.
Во время представления оперетки герр директор явился за кулисы и принялся ругаться по-русски.
Вся труппа моментально разошлась по уборным.
Двери уборных громко хлопнули, – словно антрепренера расстреляли.
Герр директор схватился за волосы.
Через минуту его попросил в уборную г. Икс.
– Герр директор, я должен сказать, что вы были совершенно правы. Есть никуда не годные актеры. Например, Игрек! Откажите ему, возьмите меня в режиссёры, и все, увидите, пойдет великолепно.
Когда герр директор вышел от Икса, его пригласил в уборную Игрек.
– Герр директор! Вы были совершенно правы, когда ругались нехорошими словами. Грустно, – но правда превыше всего! Есть актеры, которые только получают большое жалованье и ничего не делают. Например, Икс. Выгоните его, возьмите режиссёром меня – и все пойдет как по маслу!
В коридоре его ждала примадонна.
– Герр директор! Наконец-то нашелся человек, который сказал правду! Действительно, у нас не актрисы, а черт знает что! Прогоните всех, прибавьте мне жалованья, и я буду у вас за всех!
Герр директор был поражен и ошибался каждый день.
Это был презабавный тип.
Для вечера у него был фрак, два сюртука и пиджак.
Глядя по сбору.
Когда билеты были проданы все до одного, – он надевал фрак и, стоя у кассы, любезно раскланивался даже с незнакомыми.
Если в кассе еще оставалось несколько билетов, он надевал сюртук получше и приказывал вывесить аншлаг «билеты все проданы».
Donnerwetter!3
Если сбор был все-таки порядочный, – он ограничивался сюртуком похуже и кланялся только знакомым.
Если сбора не было никакого, – он надевал самый старый из своих пиджаков, стоя у кассы, свистал, ругался, хватал за лацканы друзей, рассказывал, как он разорен, и, в конце концов, предлагал:
– Пойдем в буфет и пропьем весь сегодняшний сбор!
Самой любимой его фразой, – при всяком сборе, – однако, было:
– Ah, wiessen Sie, mien Freund! Ich habe fünfrig Tausend verloren!4 Ко второму антракту «fünfrig» вырастало в «sechzig» 5, а к концу спектакля оказывалось, что герр директор потерял 100 тысяч!
Собеседник спрашивал обыкновенно:
– Чьих?
Но герр директор делал вид, что не понимает по-русски.
Во что ни кидался этот человек!
Возил по России трагедию и летающий балет, выписывал мейнингенцев6 и держал русскую оперетку, был антрепренером то Поссарта, то Шарля Леру.
А я помню его, трагического и исступленного, за кулисами, на представлении русской оперетки.
Из зала доносился хохот, в зале слышалось хлопанье пробок шампанского.
Во всякой кулисе стояла хористка. У всякой хористки стоял поклонник. И всякой парочке лакей с треском откупоривал бутылку шампанского.
– Да ведь поймите, что это невозможно! Это невозможно! Здесь театр! – по-немецки орал герр директор своему alter ego7 Кисилевичу8.
Кисилевич стоял смущенный:
– Но ведь поймите, герр директор, что иначе невозможно! Это публика первых рядов, и к тому же покупают ложи!
Герр директор завыл и упал на грудь ко мне, первому попавшемуся:
– А, мой друг! По этой стране надо держать не театр!!!
А между тем на что, в сущности, ему было жаловаться? Второстепенный немецкий актер, он приехал к нам. Ему выстроили театр. Он задолжал столько, сколько в Германии самому счастливому банкроту задолжать не удается. В конце концов, он недурно прожил жизнь.
Но таковы требования немецких «культуртрегеров» 9.
Если он осчастливил нас своим прибытием, – дайте ему не только кусочек хлеба, но и с маслицем. Не только с маслицем, – но и положите кусок сыра, и хорошего, непременно швейцарского.
И он скажет:
– Вот неблагодарный народ.
А все-таки мне жаль его.
Все-таки это был культуртрегер.
Этот заблудившийся в искусстве человек.
Приехавший насаждать высокую драму, а насаждавший, по нравам нашим, спившуюся оперетку.
Невысокого полета был этот импрессарио, готовый хвататься за что угодно.
Но и он оказался высок для нашего времени и нашей публики.
Он все-таки был артист, мечтавший о театре, о настоящем театре.
Держал по обстоятельствам и Эрнста Поссарта, и Прециозу Греголастис10, и Людвига Барная, и Шарля Леру.
Но их не смешивал.
А теперь время г. Щукина11, который говорит:
– В загранице какие же теперь артисты? Помилуйте! Только три знаменитые артистки и есть: Сарра Бернарт Дузэ12 да госпожа Отеро13!
Только бывший лакей и может теперь как следует угодить публике.
Потому что и публика на три четверти состоит из «молодых лакеев».
