Страницаиз24
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency The Strange Fascinations of Noah Hypnotik Copyright © David Arnold, 2018
© Буров А., перевод на русский язык, 2020
© Издание на русском языке, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик», 2020
Маме и папе за помощь в лабиринте
Ной – отличный парень. Это понятно по тому, что в его комнате всегда порядок и система, он читает классные книжки и слушает классную музыку. Ной любит писать, делает это с за-видным постоянством и снабжает записи своими «диаграммами» – рисунками, точно отражающими ход его мыслей. А еще Ной не может понять, где находится, и почему вокруг всё так странно. Рисунки помогают ему передать момент и раскрыться читателю (чуточку, на самую малость).
И мне было супер интересно побыть кем-то другим – Ноем, в данном случае (хотя меня это беспокоило куда как меньше, чем его. Я тоже люблю порядок, книжки и классную музыку. И рисовать всякое).
Ной совсем не художник, но его рисунки отражают его характер. Они аккуратны и педантичны, как и всё его окружение. У него внезапно не самый аккуратный мальчишеский почерк – и мне бы хотелось это ухватить тоже, но мои слишком круглые «о» явно меня выдали. Приходилось стирать и снова писать, стирать и снова писать, чтобы быть больше Ноем, чем собой.
Это оказалось сложно – вот так вот взять и нарисовать хуже, чем умеешь. Но при этом всё ещё хорошо. Иногда побыть кем-то другим жизненно важно.
Больше всего люблю прическу Пенни – ввввууущ! Сколько волос!
Мало вложить себя в творчество – я должна умереть за него. Только так я пойму, что оно чего-то стоит.
Сейчас я вдохну поглубже и расскажу вам, о чем речь: впервые я обнаружил исчезающую женщину два месяца и два дня назад, когда лето уже начало повсюду расточать свои слащавые солнечные улыбки. Я был с Аланом, как обычно. Мы провалились в кроличью нору Ютуба, что с нами время от времени случается. Вообще говоря, я терпеть не могу Ютуб, главным образом потому, что Алан вечно такой: «Я просто обязан показать тебе эту штуку», но одна «штука» неизбежно превращается в семнадцать, и вот я уже смотрю, как морская выдра добывает вкусняшку из торгового автомата, а сам думаю: «Где, блин, я промахнулся?» Поймите: я не чужд подобных развлечений, но в определенный момент человеку стоит всерьез задуматься над своим жизненным выбором, если тот привел его на диван – глазеть, как дрессированная зверушка нажимает на кнопочку, чтобы получить пакетик чипсов.
Спокойно и немного печально, но без пафоса я скольжу через воды бассейна семейства Роса-Хаас. Кайф.
Я бы остался здесь навсегда.
Для ясности: видео исчезающей женщины, составленное из сменяющих друг друга фотоснимков, длится чуть больше двенадцати минут. Оно называется «Одно лицо, сорок лет. Исследование процесса старения», а в инфе написано: «Ежедневные автопортреты с 1977-го по 2015-й. Я устала». (Мне особенно нравится последняя ремарка: исчезающая женщина как будто решила объяснить, почему не выдержала обещанные сорок лет.) В начале ей где-то двадцать с небольшим, светлые волосы длинные и пышные, взгляд лучится, как утреннее солнце сквозь водопад. Примерно к середине ролика помещение меняется – могу только предположить, что она переехала, – но вещи на заднем фоне те же самые: акварельный горный пейзаж в рамке, фарфоровый Чубакка и всюду слоники. Фигурки, постеры, футболки – у нее прямо-таки мания слоников, точно говорю. Она всегда в помещении, всегда одна и, не считая переезда и вариаций прически, выглядит одинаково на каждом снимке: не улыбаясь, смотрит прямо в камеру – каждый день все сорок лет.
Каждый божий день одно и то же – и вдруг перемены.
Ладно, пора перевести дыхание.
Обожаю этот момент: разбиваешь поверхность воды, вдох, мокрые волосы на жарком солнце.
Алан сразу:
– Чувак!
Сейчас, если честно, я бы предпочел одиночество.
– Это, типа, рекорд, – говорит Вэл. – Ты как там?
Еще несколько глубоких вдохов, быстренько улыбнуться, и…
Следующий момент я люблю еще больше – когда снова ныряешь. Под водой все чувства как бы обостряются – наверное, из-за тишины и невесомости.
Вот что на самом деле нравится мне в плавании.
Первые кадры отсканированы с поляроидных снимков, но с течением времени разрешение фотографий увеличивается, а внутренний свет исчезающей женщины начинает убывать: потихоньку редеют волосы, потихоньку тускнеет взгляд, потихоньку усыхает лицо, обвисает кожа, сияющий юный водопад становится вялым ручейком – еще одна жертва в мутном болоте старости. И мне не столько грустно, сколько тоскливо, будто следишь, как тонет камень, которому не суждено достичь дна.
Каждый день все сорок лет.
Я посмотрел это видео уже больше сотни раз: вечером перед сном, утром перед школой, в библиотеке во время обеда, на телефоне посреди урока, мысленно в промежутках, – я прокручиваю в голове исчезающую женщину, как навязчивую песенку, снова и снова, и после каждого просмотра клянусь, что больше не вернусь к ней. Но, как неисправимый человек-бумеранг, всегда возвращаюсь.
Двенадцать минут на экране умирает человек. Здесь нет насилия, нет ничего аморального или постыдного, с ней не происходит ничего такого, чего со временем не случится со всеми нами. Ролик называется «Исследование процесса старения», но это обманка. Женщина не стареет, она исчезает на глазах. Я смотрю и не могу оторваться.
А вот и неизбежный толчок в плечо.
Пора вернуться в мир дыхания.
– Ну блин, Ной! Ты, что ли, утопиться пытаешься? – Вэл на надувном матрасе посреди бассейна потягивает нечто вроде дайкири домашнего приготовления; на лице огромные темные очки.
– Реально, – говорит Алан, закидывая в рот пригоршню карамельного попкорна. Он не расстается с этим жестяным ведерком (на котором картинка – резвящиеся в заснеженном лесу олени) с самого обеда. – Треугольник у нас очень хрупкий, йо. Если ты утонешь, вся система полетит к чертям.
Валерия и Алан Роса-Хаас – близнецы. Их дом в двух шагах от нашего, к тому же у них есть замечательный бассейн, а мистер и миссис Роса-Хаас редко бывают дома, так что сами понимаете.
С Аланом я познакомился сразу же после нашего переезда в Айвертон. Ему, как и мне, было двенадцать лет, он пришел к нам в гости, играл у меня в комнате и вдруг сообщил, что считает себя геем, ну и я такой: «Э-э… ну ладно», а он: «Ну, типа, вот…» – короче, полный дурдом. Потом он велел мне никому не рассказывать, и я пообещал, что не буду. А он говорит: «Если проболтаешься, я твоего хомяка обоссу». В то время у меня жил ревматичный хомяк по кличке Голиаф, и мне, конечно, не улыбалось, чтобы на него мочился какой-то левый чувак, поэтому я поклялся Алану, что буду держать рот на замке. Позже я узнал, что стал первым, кому Алан открылся, хотя в двенадцатилетнем возрасте я и понятия не имел, насколько это важный шаг. Тогда я думал только о том, что моему хомяку грозит опасность. Я даже спросил Алана, почему нельзя никому рассказывать, и он заявил, что я все равно не пойму. Через пару лет он совершил настоящий каминг-аут, и ребята обзывали его ужасными словами, отскакивали на километр, сталкиваясь с ним в коридорах, садились подальше от него в столовке – не все, но очень многие, – и вот тут я понял, до чего он был прав.
– Я не собирался тебе говорить, – признался он мне тогда, в двенадцать лет.
По словам Алана, его прямо-таки распирало изнутри, как бутылку кока-колы, если ее хорошенько взболтать, и я просто оказался рядом, когда сорвало пробку. А я заверил, что меня его ориентация не смущает. По крайней мере, пока он не трогает Голиафа.
Мы заключили соглашение.
И потом вместе отлили из окна на улицу.
А на самом деле я полюбил Алана с самого момента знакомства. И он меня тоже очень полюбил. Будучи помладше, мы частенько обсуждали, как все обернулось бы, окажись я тоже геем, на что он вечно замечал: «Вряд ли я на тебя запал бы, Оукмен», и тут я обычно демонстрировал крепнущий бицепс, поднимал одну бровь и медленно качал головой, будто говоря: «Как против такого устоять?», и мы хохотали, воображая, будто так оно и есть. Представляли, как поженимся, купим хижину где-нибудь в горах и станем коротать дни за плетением корзин, приготовлением еды в чугунных котелках и беседами о разных глубоких вещах.
Но это было давным-давно.
– Кстати, кто нам это принес? – интересуется Алан, примостившись на трамплине и болтая над водой сморщенными от влаги пятками.
– Кто принес нам что? – переспрашивает Вэл.
– Да вот эту дрянь. – Он поднимает над головой уже пустое ведерко.
– Вообще-то, ты только что занимался любовью с этим попкорном, – говорит Вэл, – а теперь, когда дело сделано, оскорбляешь его?
– Он не о том, – поясняю я, бултыхаясь у края бассейна.
– Именно. Никто не покупает такие вещи для себя, – говорит Алан. – Это явный подарок для галочки, абы что. При нем должна быть открытка со словами: «Вы для нас пустое место».
Вэл сразу возражает:
– Знаешь, по-моему, обычный жест вежливости, но я непременно выскажу твое неудовольствие Лавлокам, когда снова их увижу.
– Постой-ка, ты про тех самых Лавлоков? С Пидмонт-драйв?
– Они заходили на ужин вчера вечером. Ты был на практике.
Алан кидает пустое ведерко в бассейн и ныряет следом с воплем «Будьте прокляты, Лавлоки!».
Вэл закатывает глаза, потом откидывается обратно на матрас. В отличие от Алана – неизменно бледного, поскольку он унаследовал от отца так называемую «расцветку Хаасов», – Вэл первая из нас покрывается загаром. В детстве я ее считал всего лишь надоедливой сестрицей лучшего друга, раздражающим фактором, наподобие жужжания назойливой мошки. А потом настало лето перед старшими классами, и однажды она открывает мне дверь, а я вдруг начинаю мямлить: «Э-э… привет, Вэл… ну, как бы… э-э…» – разбитый наголову внезапной мыслю, что секс, возможно, не такая уж и гадость.
Как обухом по башке, вот ей-богу.
Не знаю, шла ли трансформация постепенно, исподволь, прямо у меня под носом, или же все переменилось за одну ночь, но неожиданно присутствие Вэл перестало казаться мне утомительным. В том году я пригласил ее на школьный бал, и она сказала «да», и было немножко неловко, ведь мы знали друг друга тысячу лет, но я не сомневался, что надо хотя бы попробовать. Мы и попробовали. И вот что получилось: мы держались за руки в коридоре целых две минуты, пока Алан нас не заметил; решив, что это шутка, он хохотал до колик, но потом сообразил, что никакая не шутка, и совсем слетел с катушек.
Тогда мы последний раз держались за руки, и тогда же Алан первый раз обозначил нашу троицу как «хрупкий треугольник».
И все-таки, не стану врать, я и раньше думал о Вэл в этом смысле. У нее есть своё особое обаяние: она умная, но без высокомерия и к тому же умеет ненавязчиво пошутить. Просто отпускает при случае уморительные фразочки, будто себе под нос, ни для кого конкретно, и тебе остается только радоваться, что повезло оказаться с ней рядом.
Опять же, у нее идеальная грудь.
Алан переплывает бассейн на спине. Он явно прибавил в скорости, и я почти готов похвалить его вслух, но знаю, что услышу в ответ: «Тебя не хватает в команде, Но. Ты нам нужен, Но. Как спина, Но? Все нормально, Но?»
– Все нормально, Но? – ни с того ни с сего спрашивает Вэл. Надо полагать, побочный эффект треугольника, почти телепатия.
– Ага, – отвечаю я, – думаю, уже поправляюсь.
Она сдвигает огромные солнечные очки на лоб:
– Чего?
Тьфу ты!
– Извини, – говорю я. – Решил, ты про спину спрашиваешь.
– Нет, ты просто как-то завис. Хотя… раз уж на то пошло, как спина?
– Нормально.
– Значит, уже поправляешься? – Она позволяет очкам сползти обратно на переносицу, отпивает дайкири и пристально смотрит на меня. Вэл умеет создать напряжение.
Я вылезаю из бассейна и направляюсь к трамплину.
– Доктор Кирби вроде велел тебе не переутомляться, – напоминает она, но бассейн большой, и ее отнесло на матрасе в противоположный конец, так что я делаю вид, будто не слышал. Может, мне и удалось сбежать от проницательного взгляда Вэл, но ее первый вопрос выбирается вместе со мной из воды и преследует мокрой тенью: «Как ты, Но?»
Теперь я на трамплине, на самом краю. Солнце почти зашло; надвигаются теплые сумерки, какие бывают только в конце лета, когда воздух струится, словно молоко, и очень приятно, но при этом грустно наблюдать, как день вот так умирает прямо на глазах, а ты ничего не можешь поделать. Похоже, у лета много общего с исчезающей женщиной.
«Как ты, Но?»
Знаете, однажды летом, когда мне было восемь (еще до Айвертона), я ездил в лагерь. Там я завел кучу новых друзей, и они научили меня стрелять из рогатки; там я выкурил первую (и единственную) сигарету, а у одного парнишки была фотография дамы в неглиже, послужившая поводом для познавательной беседы, откуда я узнал, что секс не ограничивается поцелуями в голом виде. После лагеря я вернулся домой, к своим старым друзьям, и обнаружил, что они ничего не знают про сигареты и рогатки. И даже не знают, что секс не ограничивается поцелуями в голом виде.
Как бы я ни любил Алана и Вэл – а я их очень люблю, – иногда у меня возникает такое ощущение, что они тоже не слыхали про рогатки и сигареты. И до сих пор считают, что секс… ну и так далее.
В противоположном конце бассейна Вэл сползла с матраса, схватила одну из длинных надувных макаронин и дубасит Алана по голове, он в ответ брызгается, и они по-летнему беззаботно хохочут.
Я закрываю глаза и ныряю, полностью отдаваясь воде, и там, в ее блаженном покое, воображаю диаграмму собственного сердца.
В тех областях, которые раньше занимали самые важные для меня люди, теперь поселились «Мой год» Милы Генри, исчезающая женщина, пропавшая фотография и старик Зоб. Сам не знаю, как и почему так вышло.
Я называю их своими странными увлечениями.
