Страницаиз13
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
M. A. Bennett
ISLAND
Copyright © M. A. Bennett, 2018
First published in Great Britain
by Bonnier Zaffre
Published in Russia by arrangement with
The Van Lear Agency and Bonnier Zaffre
Cover design and typography by Alexandra
Allden Cover images © Shutterstock.com.
Благодарим музыкального журналиста Артёма Липатова за помощь в подготовке книги.
Серия «BestThriller»
© Макет, оформление, перевод. ООО «РОСМЭН», 2019
Саше, который был Человеком Ниоткуда,
а стал Человеком Где-то-там.
Нет человека, который был бы как остров, сам по себе…
ЛЮДИ НА ОСТРОВЕ
Линкольн Селкирк: ботан
Флора Алтунян: эмо
Себастьян Лоам: качок
Миранда Пенкрофт: красотка
Ральф Тюрк: хулиган
Джун Ам Ли: вундеркинд
Гилберт Иган: придурок
Первое, что мне вспоминается об острове: я открыл глаза и не увидел ничего, кроме песка, так близко, словно рассматривал его под микроскопом. Звучит по-детски, но до той минуты я не догадывался, что с расстояния в несколько сантиметров песок похож на множество крошечных камней, сваленных в кучу, – вроде того крупного коричневого сахара, который любят в Англии. Голова с того бока, на котором я лежал, как будто сплющилась, превратилась из круглого английского мяча в мяч для американского футбола. Я заморгал и попытался сосредоточиться. Что-то летело мне прямо в лицо. Теплая соленая вода. Залилась в рот, чуть не стошнило, и умчалась прочь так же быстро, как прихлынула. Через несколько мгновений она вернулась и на этот раз что-то притащила. Я вытянул руку – словно бы и не принадлежавшую мне, – ухватил паукообразное нечто, поднес к глазам. Это были мои очки из «Тайгера», целехонькие.
Я сел. В голове однократно и сильно ударил молоточек. Я промыл очки в море и по привычке надел, вода со стекол потекла по моему лицу, будто слезы. Было так жарко, что эти «слезы» почти сразу высохли. Я подвигал челюстью. Больно-вато. Прошелся языком по зубам с правой стороны. Они чуточку шатались, но все были целы, только один задний зуб торчал острым краем – тот самый, сломавшийся от удара в лицо, который я получил в последний школьный день. Мама все уговаривала меня сходить к стоматологу, но я так и не сподобился.
«А теперь уж очень не скоро доберусь», – подумал я.
Я проинспектировал все остальное. Никаких травм не обнаружил. Тощие незагорелые руки в полном порядке, тощие незагорелые ноги тоже о’кей. Зеркала у меня не было, так что я не мог проверить свою голову-футбольный мяч, но, оттянув ворот рубашки, убедился, что с туловом тоже ничего не случилось – все такое же, тощее, с впалой грудью, и волос примерно столько же, сколько на голове у Гомера Симпсона. Похвастать в шестнадцать лет мне было особо нечем, но хотя бы цел. Белая рубашка и шорты-хаки, те самые, которые были на мне в самолете, малость помялись и порвались и куда-то пропали кеды: вытянутые белые ступни оказались голыми. Но при всем при том я был в отличной форме – для человека, только что свалившегося с неба.
Я огляделся. Классический, словно из мультика «Губка Боб Квадратные Штаны», остров: пальмы, голубое небо, зеленое море. Сверху припекало солнце – мне в жизни не было так жарко, даже в детстве в Пало-Альто. Изнутри я слышал собственное дыхание, снаружи – шорох то приближавшейся, то уходившей волны. Остров тоже дышал.
Потом вдруг подул освежающий ветерок, и появился еще один звук: шелест пальмовых листьев. Большие глянцевые листья приподнимались и опускались, а под ними покачивались парами, словно колокольчики, здоровенные зеленые кокосы. Дальше вглубь острова начинались заросли вроде джунглей и резко вверх поднимался изумрудный холм. В тот момент я, разумеется, не знал, что очутился на острове, но уж очень было похоже. Позади меня в песке остался длинный шрам, словно меня протащило по пляжу после того, как я упал на землю. Вдалеке виднелись какие-то белые обломки – наверное, от того самолетика, на котором я летел вместе с одноклассниками.
Я осторожно поднялся, выплюнул песок, ноги разъезжались, как у новорожденного теленка. Песком забито все – и рот, и глаза, и ноздри. Я моргал и отплевывался. Правая сторона головы, сплющенная, болела адски. Но мне было наплевать. Я медленно поворачивался, пока не совершил полный оборот, всматривался в горизонт как можно дальше. Нигде никого не видно. Я один.
В этот момент я должен был бы испугаться. Но нет. Ничуточки. Наоборот, я изобразил маленький победный танец, вскидывая руки к небесам, как те надувные манекены в рекламе на бензозаправке. Из забитого песком горла вырвалось несколько тактов «Оды к радости». И тот факт, что эту же мелодию приспособили для нашего школьного гимна, уже не мог испортить для меня ни оду, ни радость.
Мои одноклассники погибли. Все до одного. Вот что я праздновал.
Мама была права.
Кротики наследуют землю.
Мой вид – малые пестрые кротики – имеет свои задвиги и вынужден к ним приспосабливаться. Мы любим слова (я могу дословно воспроизвести диалоги из «Звездных войн»). Мы любим числа (я могу назвать первые сотни знаков числа Пи). И мы счастливы, как свиньи в навозе, когда слова сочетаются с числами (ступеней ровно 39, а далматинцев 101, а граф Монте-Кристо значился в тюрьме как заключенный № 34). Мы любим компьютеры. Любим «Марвел» и комиксы. Мы много чего умеем делать, только не разговаривать с людьми. Все у нас получается, но не получается обзавестись друзьями. И девочки нам нравятся, да не достаются. А вот чего малые пестрые кротики совсем не могут, абсолютно нет, так это отличиться в спорте. В Играх, так это называли в моей школе. Лично я играми всегда считал видеоигры. Видеоигры были бы о’кей. Как большинство представителей моего вида, я довольно серьезный геймер («Фортнайт». «Анчартед IV». «Пробуждение Линка». И любимое с детства – «Мист»). Конечно, в некоторых из них многовато насилия, но оно же виртуальное, так что вреда никому нет.
Но в моей школе Игры не были играми.
Все всерьез.
До тринадцати лет мне удавалось обойтись без уроков физкультуры по той простой причине, что я обходился без школы вообще. С тех пор как мы переехали в Англию – я тогда был малышом, – я получал домашнее образование и был счастлив. Я родился на Западном побережье Америки. Мои родители – ученые, они преподавали в таком колледже для хиппи, где все ходили в сандалиях и радужных рубашках и у каждого был свой кристалл. Потом мои ученые родители – сразу оба – получили ставки исследователей в Оксфордском университете, и мы переехали в Оксфорд. Нам всем пришлось приспосабливаться к Англии. Мои предки выглядят так, словно явились в наше время прямиком из семидесятых. У отца огромная шевелюра и борода, он носит очки в проволочной оправе и нейлоновые рубашки – подойдешь его обнять, а от рубашки искры сыплются. У мамы волосы до пояса, юбки до пола. В университете Пало-Альто, их прежнем универе, все называли их попросту Пол и Мэрилин, даже студенты. И никакой обуви, кроме сандалий, они, сколько помнится, не надевали. В Оксфорде они – профессор П. Селкирк и профессор М. Селкирк и обязаны ходить в туфлях. Но их это вроде бы не огорчило – они обожают историю и старинные колледжи и все это, и они занялись новым прорывным проектом по бихевиористике, с головой в него ушли; что же до меня, они решили, что попасть прямиком из привольной начальной школы на американском западном побережье, где в основном учили рисовать пальчиками, в застегнутое на все пуговицы британское подготовительное заведение в таком академическом городе, как Оксфорд, будет для ребенка тяжело, поэтому предпочли сами заняться моим образованием.
И поскольку я учился дома, я до тринадцати лет почти не общался с ровесниками. Конечно, я ходил на дни рождения к детям маминых и папиных коллег, но друзьями так и не обзавелся.
Во-первых, жизнь у большинства университетских кочевая, люди носятся по всему миру в погоне за преподавательской ставкой и местом доцента, а там, глядишь, и кафедра. Так что детишки, с которыми я знакомился в Оксфорде, не задерживались здесь дольше чем на пару секунд. А во-вторых, мне, кроме родителей, никто особо и не был нужен. Это было прекрасное время, пока они сами учили меня. Они работали в новеньком, суперсовременном здании Института наук о поведении – и в невероятно старом, невероятно красивом колледже Святой Троицы. Но один из них всегда был дома и занимался со мной.
Они учили меня естественным наукам (это уж само собой), математике и английскому и даже немного латыни, потому что, по словам отца, латынь – язык науки. Преподавали мне политическую историю, я ею всегда интересовался, – а как иначе, с моим-то именем. Странное дело: я всегда знал, что назван в честь президента Линкольна, и только после переезда в Англию додумался спросить родителей почему.
– Он – мой любимый президент, – сказала мама.
– Случается так, что человек становится похож на того, чье имя он носит, – добавил отец. Они часто подхватывали реплики друг друга, выступали дуэтом не только на работе, но и дома. – Это называется «номинативный детерминизм».
Мои родители никогда ничего не упрощали для меня, даже когда я был совсем маленьким. Считалось, что я сумею сообразить.
Я уточнил:
– Вы хотите, чтобы меня пристрелили в театре, когда мне будет пятьдесят четыре?
Оба засмеялись.
– Нет, глупыш, – сказала мама, – я больше о том, как он жил, а не как он умер. Это был настоящий лидер с надежным этическим компасом. Он отменил рабство – помнишь?
Это я помнил.
– Но ведь с рабством покончено, мам. Я же не смогу отменить его во второй раз.
– В некоторых уголках земли все еще есть рабы, – ответил отец. – И твоя мама говорит не об этом, а о том, что и ты когда-нибудь можешь стать президентом.
– Но мы теперь живем в Англии.
– Это ничего не значит, – сказал папа. – Многие президенты провели юность в Оксфорде. Джон Куинси Адамс, Джей-Эф-Кей, Билл Клинтон. Важно одно, Линк: ты родился в Америке. Этого достаточно.
Родители называли меня Линк – не в честь того Линка, который в «Легенде о Зельде», как вы могли подумать. И это не было обычное сокращение от Линкольна, как думал я. Отец сказал, это компьютерный линк – дескать, им приходилось «устанавливать со мной связь», когда наступало время садиться за стол, а я не являлся, погрузившись в поиски простых чисел или увлекшись строительством самолета. За обеденным столом пустовал мой стул, и кто-то из родителей со вздохом поднимался, откладывал в сторону салфетку и шел меня искать. И они веселились – «потерянный линк, линк на страницу найден», – а я только годы спустя понял, в чем тут соль.
Тем-то и круто домашнее обучение: никакого плана. Если я хотел повозиться в саду, меня предоставляли самому себе до темноты, когда уже невозможно было разглядеть собственных рук. А если я с головой нырял в книгу, мне позволяли дочитать ее до конца, разве что голодные спазмы выдергивали меня из чтения и я спешил набить брюхо. Порой выпадал славный денек, когда родители оба оставались дома и во время завтрака решали на весь день забыть об уроках и устроить вылазку. Вылазки тоже предназначались для моего образования, но для такого ботана, как я, это было чистое наслаждение. Мы ехали на поезде в Лондон и день напролет проводили в сумрачном, пропахшем пылью Музее естественной истории, чувствуя себя карликами на фоне динозавровых скелетов, или же отправлялись в Стратфорд-на-Эйвоне, кормили там лебедей, а потом смотрели спектакль в Королевском Шекспировском театре. Родители на удивление часто водили меня в театр, если учесть, что я назван в честь президента, застреленного в театре, – водили и на пьесы, слишком древние на мой вкус. До сих пор помню первый спектакль, увиденный в Англии, мне тогда было около восьми. Про дворецкого, который словно раб служил такой высокомерной богатой английской семье, а потом вместе с этой семьей оказался на необитаемом острове, и тут все перевернулось вверх тормашками, и он сделался боссом, а это семейство – его рабами. Папа заманил меня на спектакль, сказав, что пьесу написал автор «Питера Пэна», и, хотя я был слишком мал, чтобы разобраться в этом сюжете, на крюк (я не имею в виду Капитана Крюка) я попался.
Счастливые дни поездок или домашних занятий завершались такими же счастливыми вечерами. Мы жили в краснокирпичном викторианском доме в довольно симпатичном оксфордском районе, который (почему – мне этого никто не объяснял) назывался Иерихон. После ужина мы сидели за столом в теплой кухне, стиральная машина гудела, как снижающийся самолет, и слушали одну и ту же передачу по радио. В Англии родителям больше всего нравилась Би-би-си, а у Би-би-си – «Радио-4», а на «Радио-4» – «Диски необитаемого острова». Эту передачу ведет девушка с очень мягким (шотландским?) акцентом, она приглашает в эфир знаменитостей и предлагает выбрать восемь самых любимых музыкальных записей, которые они бы взяли с собой на необитаемый остров, спрашивает, почему именно эти записи, и потом проигрывает их. Знаменитости – не ка-кие-нибудь дурацкие, вроде сестер Кардашьян, а действительно замечательные актеры, и ученые, и политики и так далее. А еще они выбирают по одной книге. Библию и полное собрание сочинений Шекспира дают всем, так что выбрать можно что-то еще. И наконец, дают один предмет роскоши – пианино там или горячую ванну и тому подобное. Когда так рассказываешь, может показаться, что это для сумасшедших, но на самом деле клевая передача. Она уже миллион лет идет, в ней побывали великие люди, даже Стивен Хокинг (и розыгрыши случались, в 1963 году на первое апреля провели всех слушателей: выдумали человека по имени сэр Гарри Уитлон, будто бы он знаменитый альпинист, и актер, изображавший его, рассказывал про экспедиции в горы, выбирал музыку и так далее. Все купились). Идея передачи в том, что выбор музыки расскажет о человеке больше, чем те короткие вопросы-ответы, которые успевают вставлять между записями. И мне это шоу нравилось, потому что в музыкальных вкусах я никогда не чувствовал себя современным ребенком. По мне, вся новейшая музыка – из соцсетей (знаете, вроде как Тейлор Свифт на старости лет предлагает свой товар в Инстаграме), а соцсети для меня – страх и ужас, почему – скоро узнаете. Зато «Диски необитаемого острова» открывали мне старую музыку, ту музыку, которую любили мои родители. Настоящие диски, даже пластинки – из винила, эту музыку невозможно загрузить, стримить, загружать в плейер. Безопасная музыка. Прямо для меня.
Итак, днем я учился всему на свете, а по вечерам слушал «Диски необитаемого острова» или сидел в своей комнате и играл – в приставку, в Игры я не играл никогда. Физкультура в мое образование не входила. Никакие виды спорта. Даже прыжки на месте. А потом мне исполнилось тринадцать, и все в одночасье изменилось: было решено отдать меня в школу, потому что в этом возрасте английские дети выбирают себе предметы, которые пойдут в аттестат. По некоторым предметам я уже обгонял своих родителей – не в научно-естественном цикле, разумеется, но в других областях. Не то чтобы родители прижали меня поочередно к груди, восклицая: «Сын мой, ты гений! Больше мы ничему тебя научить не можем!» Но примерно это они имели в виду: мне понадобятся учителя-предметники, специалисты в разных областях. Дальше нужно учиться по программе и получить настоящее образование, а не пару часов того, пару часов сего. А самое главное, по мнению родителей, настала пора меня «социализировать». Они частенько пускали в ход свой бихевиористский жаргон: попросту это означало, что мне следует общаться с другими детьми.
– Ты у нас единственный ребенок, – объясняла мама, – и мы бы счастливы и дальше держать тебя при себе, только мы втроем и больше никого. Но тебе нужны дети твоего возраста.
К этому папа добавил слова, которые я потом не раз вспоминал:
– Нет человека, который был бы как остров.
И вот они подобрали для меня престижную частную школу (на острове, как ни смешно), где для детей оксфордских профессоров, как мои родители, предоставлялись гранты. Так и вышло, что в тринадцать лет я попал в ад на земле под названием школа Осни.
