Страницаиз30
СкороКнижный режим
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.
– Щепка, ты глухая, что ли? Сказала, иди сюда!
Игнор – моё второе имя. Привыкла. Поорут и забудут.
– Щепка у нас типа гордая? Или это… считает себя лучше других?
– Слышь, Щепка? Считаешь себя круче нас?
– Да чего вы к ней прицепились? Отстаньте!
– А ты, Ванёк, вообще молчи, а то и ты огребешь.
Одиннадцатый «Е» вполне оправдывает букву, на которую называется. «Ешки» они и есть «ешки»…
Угораздило же меня попасть…
– Щепка… Нет, она меня достала! Слышь, ты?
Меня резко хватают за плечо, разворачивают. Вижу перед собой лицо Мироновой. Наверное, красивое было бы, если бы не надменная ухмылка и тонна грима.
– Мы из-за тебя «ашкам» проиграли, ты, овца! Ты нахрена сказала, что умеешь в волейбол?
Я сказала? Я никому ничего не говорила. В личном деле записано. И я-то как раз умею, в отличие от…
– Ты… – Мирон хватает меня за влажную от пота майку, толкает к стене.
Бить будет? Интересно. Это что-то новенькое.
– Мирон, да забей ты не неё…
– Забей? Да я с «бешками» забилась, что мы «ашек» уделаем, я пять косарей поставила, а эта убогая нас слила…
Продолжаю молча смотреть ей прямо в глаза. Не мигая. Что-что, а играть в гляделки я хорошо умею. Никто еще не переигрывал, кроме… Кроме того, кого уже нет. И взгляд мой не все выдерживают.
Вот и Мирон слилась, опустила свои опахала наращенные.
– Тварь, я тебя…
– Мирон, харэ! Отпусти новенькую! Она нам, между прочим, двадцать очков принесла!
Именно, в трех партиях! Но всё равно я виновата в проигрыше. Ну да, в некоторой степени… Не взяла пару подач, а могла. Но это спорт, бывает. Руки вспотели, устала, дыхалки не хватило, не допрыгнула – с моим-то ростом, метр с кепкой, ха-ха…
Ну и плевать.
Не конец света для меня.
Да уж… Если бы!
В раздевалку заглядывает наша староста Варька Сёмина.
– Ну вы чё застряли? Конор там разбор полетов хочет устроить.
Конором они называли учителя физкультуры, фамилия которого была Кононенко. В честь бойца ММА Конора Макгрегора, я так понимаю. Дебилы…
– Отвали, Сёма, у нас тут свой разбор.
Миронова снова повернулась ко мне.
– С тебя десять косарей, поняла, ущербная?
– Ты чё, Мирон, «вай» десять, ты же пять ставила? – подает голос «шестёрка» Мироновой Дунаева, по прозвищу «Дуня», я бы её иначе назвала, впрочем, кликух тут у них много, самых разных.
– Отвали, тупорылая. Пять ставка, пять – я бы выиграла. Не принесешь завтра, Щепка, процент начнет капать. Вдуплила?
– Не принесу.
– Что?
Туша Мироновой подается вперед, а рука замирает на моем горле. Да ну? Рукоприкладство началось?
– Ты… Принесёшь, ясно?
Молчу. Спорить бесполезно. Никаких денег я ей, естественно, не отдам.
Понимаю, что после этого они будут из кожи вон лезть, чтобы превратить мою жизнь в ад.
Только они ни хрена не знают, что такое ад.
Я уже в аду. Давно.
И плевать, что будет.
И на них плевать.
Поднимаю руку, беру Миронову за запястье, сжимаю с силой, стараясь отвести ее лапищу от себя. Продолжая смотреть прямо с глаза.
– Слышь, Мирон, она по ходу «рили крейзи», больная! Не связывайся с ней. «Мочканет» еще!
– Я её сама «мочкану».
Из зала раздается противный звук судейского свистка. Снова заглядывает Сёмина.
– Ну, девки, ну быстрее! Пойдем!
Миронова резко толкает меня, спиной впечатываюсь в стену. Больно. Но пофигу.
Потом неожиданно выхватывает у Дунаевой бутылку с какой-то ядовито-красного цвета газировкой и выливает прямо на меня.
Вот же с…
– Умойся, грязь, воняешь…
Просто прекрасно! Тварь… Стою обтекаю. Так неохота было в душ, теперь придется.
Почти всё это бабье братство ржет надо мной. Срываю майку, вместе с ней спортивный лифчик, мокрый и липкий от сладости, бросаю на лавку. Хватаю полотенце.
– Действительно надо умыться после твоих поганых лап.
– Что?
Но ответить Мирон уже ничего не может, так как свисток Конора под самой дверью.
Иду в душ. Хорошо. Жаль, что вода не может смыть все, что хотелось бы. Не может оставить меня чистой. Такой, какой я была еще год назад…
Не думать, Лерка, не думать…
Еле удается унять дрожь в руках.
Выхожу из душевой.
Моей одежды в раздевалке нет.
Усмехаюсь. Да уж! Как тупо! Больше ничего придумать не могли? Примитивные создания. Одноклеточные, блин…
Хорошо, хоть в кабинку я пошла в трусах.
Эти тупые овцы думают, что меня это остановит?
В руках у меня влажное полотенце, оно небольшое, не банное, грудь, конечно, им прикрыть можно, вопрос – нафига?
Смотрю на себя в круглое зеркало, висящее на стене, и выхожу в зал, нарочно хлопнув дверью.
Шоу маст гоу он… – шоу должно продолжаться.
В зале шумно, класс сидит на скамейках – девицы болтают, парни ржут, что-то бурно обсуждая, физрук Конор пытается их всех переорать, дует в свой свисток.
Он любит после игры еще минут пятнадцать мозги компостировать. Особенно когда «физра» последним уроком.
Все уже переоделись в форму. Она тут красивая, стильная и сначала мне очень понравилась, а теперь… теперь бесит. Бесит, что меня принимают как часть этого убогого мажорского гетто.
Рюкзаки сброшены на пол или стоят на коленках. В одном из этих рюкзаков моя одежда…
Выхожу в центр зала.
Тишина наступает мгновенно, словно их выключили.
Только слышно чей-то удивленный непечатный возглас.
Конор пялится на меня, вижу, как его лицо покрывается пятнами.
– Ты… Щеп… Щепкина, ты ополоумела? Ты что себе позволяешь?
– Бесплатный стриптиз, – громко выдает кто-то из стада, и остальные грохают, начиная ржать.
Я спокойно делаю несколько шагов, выходя в центр.
– Щепкина… ты…
– У меня украли вещи.
– Ты… немедленно вернись в раздевалку! – физрука даже жаль, мужик в панике, не вдупляет, что делать.
– Мне нужны мои вещи.
– Ты… – он начинает снимать с себя олимпийку, путается в рукавах, – прикройся хоть, дура, не понимаешь вообще.
– Мне нужны мои вещи.
Говорю спокойно. Смотрю спокойно. Как будто не я стою полуголая перед ними, а они передо мной.
– На, возьми… надень… – Конор протягивает мне кофту, но я не реагирую.
– Мне нужны мои вещи! Если мне не отдадут их, я пойду к директору.
– Ты… Щепкина, с ума сошла, ты… оденься немедленно!
Он пытается набросить на меня свою одежду, но я отступаю, выставляя ладонь вперед.
– Руки уберите! Трогать меня не надо.
– Ты… – физрук, конечно, в ярости, и мне его даже жалко, но…
Он делает шаг, готов меня схватить.
– Не стоит этого делать. Сами себе срок повесите. Я несовершеннолетняя. Голая. Будете доказывать, что не пытались меня совратить.
– Ты, да ты… у меня полный класс свидетелей!
– Эти, что ли? Да они вас первые и закопают.
– Ах ты… с… салага малолетняя, су…
– Оскорбление. За это тоже есть статья.
– Умная шибко, да?
– Умная.
– Да я тебя… – вижу, что ему хочется меня схватить, но теперь он боится.
Я умею пугать людей. Этого не отнять.
– Скажите, чтобы мне отдали мою одежду. Я оденусь. И о том, что тут произошло, никто не узнает. – Конору повезло, что в школе действует железное правило. Заходя в зал, все сдают телефоны. А то бы мой эпатажный демарш реально бы уже во всех соцсетях набирал «лайки». – Или я иду к директору.
– Ты… ты…
– Я? То есть вы серьезно считаете, что виновата я? А не те, кто украл мои вещи? Хорошо.
Медленно поворачиваюсь в сторону выхода.
– Сзади тоже ничего! – у кого-то совсем отказало чувство юмора, но большинство считает, что это очень смешно.
Конор опять тянет руки ко мне, но тут же отдергивает. Страх – такое дело. Если уж он есть…
– Стоять, Щепкина! Никуда ты не пойдешь! Так! Одиннадцатый «Е»! Немедленно вернули ей одежду.
– А мы ничего не брали. Она врёт.
– Она сама!
– Да она все специально, она же с диагнозом! Вы не в курсе? – Миронова, оказывается, знает такое слово как диагноз? Неужели!
– Она дикая, больная! Нам «рили» с ней в классе страшно находиться! – Неужели Дуня?
Усмехаюсь про себя – тебе бывает страшно?
– Да хватит вам, реал, верните ей «шмот»!
– Она сама разделась, мы ваще не при делах.
– Молчать! – Конор дует в свисток. – Молчать! Быстро вернули вещи, я сказал!
Я стою вполоборота к двери. Готова реально выйти и пройти через всю школу.
Как леди Годива, блин.
Замечаю, что там, за дверью, в тени кто-то стоит. Подглядывает за представлением и не заходит? Интересно, и давно? Может, еще и снимает моё шоу? Впрочем, мне всё равно, как всегда…
Словно отвечая на мои мысли, таинственный наблюдатель решает выдать свое присутствие.
Открывает двери и заходит в спортивный зал.
Узнаю его и с досадой понимаю, что руки холодеют и покрываются мурашками.
Высокий, широкоплечий, с развитой мускулатурой. Сильный. Красивый. Наглый. Безбашенный. Умный. Циничный. Жестокий.
Тор. Роман Торопов.
Я бы могла сказать, что он моё проклятие. Но не скажу. Потому что мне плевать на него так же, как и на остальных.
Ну, почти. Только знать об этом никому не обязательно.
– Тор! Тор! Тороп! Торопыга! Явился – не запылился! Брателла!
Мою наготу уже никто не замечает. Ну конечно! Их кумир вернулся, как же! Сам великий и ужасный Тор – Торопов. Гроза и гордость школы в одном флаконе.
Несколько парней и девчонок вскакивают с мест. Конор свистит, но на него всем глубоко по…
Тора окружают, здороваются как-то по-особенному, по-своему. Я знаю, их тут банда, трое лучших друзей, ну и подружки-подпевалы, само собой.
Ёжусь, поводя плечами, мурашки скачут по коже наперегонки.
Чёрт, наверное, зря я вот это вот всё… Зря вышла. Посидела бы до конца урока, потом… а что потом? Вещи бы они все равно не вернули. Это факт.
Ну, может, вернули бы, но поглумились бы надо мной знатно.
А я не позволяю над собой издеваться. Научилась этому уже давно.
Жаль, что учитель был таким жестоким.
Смерть – вот лучший учитель жизни.
Стою всё так же в центре зала, повернувшись к выходу, смотрю в пустоту. Чего я зависла, собственно? Я собиралась к директору? Что ж…
Делаю шаг, второй.
Конор свистит в свисток, пытаясь призвать класс к порядку. Поздно. Раньше их надо было воспитывать. Как моя прабабушка любила повторять: когда поперек лавки лежит, еще можно воспитывать, а потом – бесполезно. Вроде так звучало…
Теперь всё. Они уже выросли, у многих внутри гниль, которую не вытравишь. Впрочем, мне какое дело? Я тут ненадолго.
Осталось несколько месяцев. Потом свобода. Относительная, конечно, но…
Чувствую леденящий холод, лижущий тело, но в то же время почему-то становится горячо, словно прожигает, жгучей волной проходит по позвоночнику.
С досадой понимаю, что это.
ЕГО взгляд.
Взгляд, на который мне должно быть пофигу. Кровь отливает от щек.
Есть у меня такая особенность, когда все обычно краснеют, я, наоборот, бледнею, становлюсь белой как смерть.
– Вещи её верните.
Голос у Тора низкий, спокойный. Обычно он такой… лениво-вальяжный, это еще называют говорить «через губу». Да. Признаю. Я знаю, какой у него обычно голос. Я вообще непростительно много о нём знаю для человека, которому всё равно.
Как-то сразу после его слов становится тихо. Подозрительно тихо.
Уверена, даже не глядя на них, что все сейчас смотрят на Тора. И смотрят удивленно.
– Я что-то не ясно сказал? Вещи Щепкиной на базу.
– Торыч, ты… – это Да Винчи, Данила Виноградов, любитель недружеских шаржей, считающий себя гением, трепло.
– Вещи. – Мне странно, но Торопов повышает голос тона на два.
– Одиннадцатый «Е», это уже какой-то… паноптикум! Я вас… я… – это Конор вспомнил, наконец, что вообще-то он тут учитель и должен был бы быть главным – но как бы не так. И это все знают.
– Сергей Иванович, я сам разберусь. – Тор делает шаг.
Конор изумленно пялится на него, даже свисток изо рта выронил.
Я все еще стою вполоборота, но вижу, а главное – чувствую, что этот шаг он делает ко мне. А потом…
Потом резко сдирает с себя футболку и так же резко надевает мне на голову. Я ничего не успеваю сделать. Мягкая ткань накрывает моё тело, пряча бесстыдную наготу.
Вскидываю на него глаза и давлю сквозь зубы:
– Сними! – весь яд выплескиваю, который есть! Всю… всю ненависть, которой нет на самом деле.
Тор молчит, прожигает взглядом. А потом – это замечаю только я! – в его глазах появляется какое-то новое выражение. Новое и странное. Как будто там… нежность, что ли? Не может быть…
Его футболка пахнет остро, очень вкусно, чем-то древесным, горьковатым, и… мужским. Я морщу нос, потому что боюсь чихнуть.
Этого только не хватает.
– «Рили» светит Тору свой «тишёрт» сжечь, – гнусавый голос Дунаевой узнаю сразу. Научилась бы хоть говорить по-английски, если вечно любит вставлять импортные словечки.
Торопов смотрит в сторону скамеек, где сидит большинство. Желваки играют. А я чувствую жар его тела. Он стоит близко. Очень близко. Мне дико хочется отодвинуться, но этим я покажу свою слабость.
– Да Винчи, Коршун, сумки Мирона и Дуни на базу.
– Что? Ром, ты с ума сошел? Ты…
Друзья Тора, «братья», как они друг друга называют, резво направляются в сторону сидящих.
Девицы что-то орут, шум, гам. Конор опять свистит, а я… я, сама не понимая, почему, стою и в упор смотрю на Тора.
И сердце моё колотится так, словно оно кулак боксера, отрабатывающего скоростные удары по груше.
Дышать трудно. Еле-еле заставляю себя вздох сделать.
– Отдай! Я сказала, дай рюкзак!
– Рот закрой, Дуняшка, а то помогу…
Я спиной чувствую возню на скамье, смотреть туда не хочу, потому что, кажется, мы с Тором играем в гляделки. И я не должна проиграть.
– Сволочь ты, Коршун, гад, отдай! Быстро.
– Зубы не растеряй, Мирон.
Кто-то из парней подходит к нам.
– Щепка, твоё?
Я не могу отвернуться, не могу проиграть ему! Смотрю в упор, стараясь вложить в свой взгляд всю ненависть, которую испытываю. Вспомнить, почему именно я его так сильно ненавижу! И всех их! Почти всех. Мажоров одиннадцатого «Е»…
Уголок его губы дергается, ползёт вверх, а сам он… Тор усмехается, смешно фыркая и опускает глаза.
Я выиграла! Ликую и радуюсь. Но это не точно.
– Посмотри, это твои вещи?
Конечно мои, узнаю сразу, несмотря на то, что в руке Да Винчи они свернуты комком. Киваю, сглатывая.
Но руку к вещам не протягиваю. Понимаю, что он может не отдать их, а сделать финт, поиграть в «собачку», чтобы еще сильнее меня унизить. Попытаться унизить.
Торопов забирает у приятеля мою одежду и буквально впихивает в руки – неужели понял, чего я опасаюсь?
– Иди, одевайся, леди Годива, – его шепот снова активирует ненавистные мурашки. Что б тебя…
