Мы выбиpаем, нас выбиpают

© М.И. Танич, (наследники), 2023

© Л.Н. Козлова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Черный кот

«Я не люблю…»

Я не люблю
Заоблачных высот,
Шумит в ушах
И как-то
Не летится,
И первый класс,
И лучший самолет —
Не мой размер,
Не босс я и не птица.
И не люблю
Подземных гаражей
И прочих под землей
Фортификаций,
Я – житель
Невысоких этажей,
На уровне сирени
И акаций.
И даже белый парус,
И шалаш —
Мне тоже не по сердцу,
Бедолаге,
И вообще,
Мой офис – карандаш
И пачка
Неисписанной бумаги.

«Полна загадок…»

Полна загадок
Жизнь земли,
Недаром так ее колышет,
А мы разведать не смогли —
Какими гелиями дышит?
Какой в ней внутренний мотор
И поперечные потоки?
Когда вселенский метеор
Прикончит наши с вами сроки?
Как предсказать
На нюх, на звук
Землетрясений обреченность?
И достаются от наук
Одни надбавки за ученость.
Проникновенье в вещество
И в космогонные порядки
Есть ровным счетом ничего,
А только – новые загадки.

«Ломается все…»

Ломается все,
Не только часы,
Не только
Смесители в ванной.
От белой до черной —
Чуть-чуть полосы
На нашей,
На обетованной.

Бессмертен один
Бессмертный Кощей,
И не на кого
Обижаться —
Нет вечных людей
И вечных вещей,
Но хочется
Подзадержаться.

«Моя жена не может без цветов…»

Моя жена не может без цветов,
И так уже сложилось
И слежалось —
Цветы у нас всегда,
И я готов,
Чтоб это бесконечно продолжалось.

Мне нравится коротенькое: ах!
Нет-нет, я не даю аристократа,
Но чтоб увидеть блеск в ее глазах,
Поверьте, это маленькая плата.

И хризантемы делают весну,
И розами украшенные вазы!
Цветы похожи на мою жену
И, как моя жена,
Зеленоглазы.

«Песня моя любимая…»

Песня моя любимая,
В полете она – балласт,
Вот захочу за облако,
Она мне взлететь не даст.

Сбросить ее без жалости —
И шарик мой и взлетит,
А так он на низком уровне
Лишь облака коптит.

А возвращусь на землю,
Стану ее искать,
Чтоб эту птичку певчую
Надолго не отпускать.

Все обыщу подлески —
Где он, балласт ржаной,
Песня моя любимая,
Честный мой хлеб земной?

«Я по жене…»

Я по жене
Погоду узнаю
Точнее,
Чем по метеопрогнозу:
Когда она рассержена —
К дождю,
Когда она обижена —
К морозу.
А если не разгневана жена,
Как было
В незапамятные годы,
И все у нас о’кей,
То что тогда?
Я думаю,
Что нет такой погоды.

«Я был с семнадцати при деле…»

Я был с семнадцати при деле —
Я увлеченно воевал,
И напрягался на пределе,
И через край переливал.
Потом, когда войны не стало,
И мы приехали с войны —
Мы были люди из металла
И рядовые пацаны.
Когда свалилась эта глыба,
Подрастерялся я слегка,
И воздух ртом ловил, как рыба
На дне рыбацкого дубка.
За напряженку голосую,
Мне надо, чтобы я гудел!
Когда вполсилы – я буксую,
Мой средний уровень – предел!

«Для европейских…»

Для европейских
Не гожусь вояжей,
Не понимаю даже —
Бестолков,
Как плещется вода
У каннских пляжей,
Не зная иностранных языков.

Могу принять «направо»
За «налево»,
Но был же этот случай
Без конца —
Мне ручкой помахала
Королева
В воротах
Букингемского дворца.

Я даже и не понял —
Кто я, где я,
Когда, весь в черном шлеме
И сукне,
Мне полисмен
Не надавал по шее,
Не накричал,
А улыбнулся мне.

Наверно бы,
Увлекшийся картиной,
О небывалом случае таком
Поэму создал
Некто с паспортиной,
А я лишь к слову вспомнил,
Со смешком.

«Сервелат из подсобки…»

Сервелат из подсобки!
Советская власть.
Но тебе не дано
В ту подсобку попасть.
Даже и не мечтай,
Если ты не из свит, —
Гинеколог стоит,
Стоматолог стоит!
А теперь – сервелат,
Пармалат, карбонад —
Все бери – не хочу,
Это ж просто разврат!
Но возникло в пространстве
Развратных витрин
Вещество несоветское —
Холестерин!
Карбонада – полно,
Сервелата – полно,
И промежду колбас —
Медицинское «но»!
Вот теперь и ответь —
А была ли спроста
И советская власть,
И витрин пустота?
На засыпку вопрос
Сам себе задаю,
И ответа пока
На него не даю.

«Как привяжется размер…»

Как привяжется размер,
Хошь – не хочешь,
Как трамвай, бежишь,
А с рельс
Не соскочишь.
Он и сам себе слова
Выбирает,
А закончатся слова —
Умирает.
И когда ты все сказал
В полной мере,
Он и точку
Ставит сам,
В том размере.

Черновики

Лежу, не сплю,
А лень проснуться,
И как-то враз,
Не опосля,
И не успеешь потянуться,
Приходит первая мысля.
И в темноте слова летают,
Их белоснежная пурга
На чистом месте наметает
Свои сугробы и снега.
Ни вариантов,
Ни тетрадок,
И ямб,
Как милиционер,
Наводит в хаосе порядок,
Мой генетический размер.
Но вот слова угомонились,
Неподходящее – ушло!
Черновики не сохранились,
Мои сугробы – набело.

«Телевиденье…»

Телевиденье
Нас пудрит
Телепудрами
И раскрашивает
С помощью теней,
Им не главное,
Чтоб были мы премудрыми,
Им картинка
В телевизоре главней.
А гример
Колдует кистью
И тампоном,
И таким меня увидит
Белый свет,
И смотрюсь, бывает, я Ален Делоном,
А по сути разговора —
Пустоцвет.

«Мы над Доном…»

Мы над Доном
Ходили парами,
Были девочки
В белых платьицах,
И не знали,
Что станем старыми,
Что жизнь покатится
И закатится.
Но мы – ростовские,
Незакатные,
И мелькают
В моих развалинах
Эти платьица
Аттестатные,
Все в оборочках
Накрахмаленных.

«Телеграмм поздравительных…»

Телеграмм поздравительных
Не дочитан пасьянс,
На аншлаге закончился
Мой последний сеанс.

Завяжу с честолюбием,
Научусь отдыхать,
Надоело собачиться,
Надоело пахать.

Стопка чистой бумаги
Полежит на столе,
Я не вижу читателей,
И не вижу издателей,
И не вижу ровесников —
Их нет на земле.

Ну а если не выдержу
В небе вашего «бис!»,
Ненадолго, как радуга,
Выйду из-за кулис.

«Нам плохо, если холодно…»

Нам плохо, если холодно,
И плохо, если жарко,
Нам плохо, если голодно,
И плохо от приварка.

Зимою – плохо в гололед,
И мы живем скользя!
Но плохо жить,
Как наш народ,
Не значит, что нельзя.

«Я ждал…»

Я ждал,
Чего не надо мне
От вас,
Что было бы
Всей жизни
Перекрас,
А я,
Как будьготовский
Пионер,
Живу,
Не нарушая
Интерьер.
Закладки в книжках,
Тапочки в углу —
Зачем такому
Новую метлу?
И хорошо,
И ангел улетел,
И вышло все,
Как я того хотел.

«Ни протекции, ни профессии…»

Ни протекции, ни профессии,
А две дочери и жена,
Заявился в Москву за песнями,
А Москва никому не должна.
Поначалу и не заметили,
А никто и не звал меня,
Но аукнул, и мне ответили,
Сумму прописью отслюня.
К небожителям не приблизился,
Не обиделся на Москву,
Но не прогнулся и не унизился,
Так вот рядышком и живу.
Что положено – то получено,
И хотя и не суперстар,
Прогибаюсь в одном лишь случае —
Залезая в свой «ягуар».

Фонари

Сюда мы ездили годами,
Не любопытствуя, ей-ей,
Вдруг очутиться в Амстердаме,
В квартале красных фонарей.

В подвальных барах – дринк и пицца
А наверху, в любом окне,
Вам продают совокупиться,
Договорившись о цене.

Прочь, прочь отсюдова скорей!
Здесь с циклом о Прекрасной Даме
Блок неуместен в Амстердаме,
В квартале красных фонарей.

Мойка, 12

Ах этот дом,
Магнит моей души!
Меня сюда пригнало,
Как этапом!
Сажусь к столу,
Велю себе: пиши,
Макай перо
В чернильницу с арапом.
Обиды нет,
И сам я – из повес,
Но как-то так
Все подошло к пределу.
Должно,
Сейчас волнуется Дантес,
Убью его!
А ежли не по делу?
За окнами —
Холодный зимний свет,
Мистерия
Закончится к обеду,
Нет ревности
И ненависти – нет,
Но честь велит —
Я еду.
Еду. Еду.

«Еще я не пришел…»

Еще я не пришел,
Но я приду!
Нет ничего на свете
Приворотней,
Чем очутиться снова,
Как в бреду,
У Пушкина
На Мойке,
В подворотне.
Сарай каретный,
Дворня, беготня,
И встали под оглоблю
Вороные!
Ждем барина,
И все мы – крепостные,
Карамзина считая и меня.
Вот-вот карету выкатят за ним,
И заскрипят полозья
По сугробам,
И тронемся и мы с Карамзиным
В Тригорское,
За Пушкиным,
За гробом.

«А мы с ним вроде как…»

А мы с ним вроде как
Дружили,
Сперва беседой
Увлеклись,
По переулкам покружили,
На что-то денег одолжили
И незаметно разошлись.

И все случилось очень просто,
Меня по прихоти ветров
С ним свел какой-то
Перекресток
Сказать друг другу:
«Будь здоров!»

И в суете забот и улиц
Мы и сошлись, и разминулись,
И оказалось как-то вдруг,
Что в сочиненьях
Дней летящих
Так много слов
Ненастоящих,
Таких, как это слово —
«Друг».

«Я ничего от вас не скрою…»

Я ничего от вас не скрою,
Не много в памяти храня,
Военной тайны не открою —
Все это лично про меня.

На всем пути моем былинном
Одной из первых тайн войны
Была бутылка с керосином,
А танкам было хоть бы хны!

Еще – сто грамм,
Глоток отваги,
Ну, за вождя,
За отчий дом!
Мы скоро, верные присяге,
И эту тайну унесем.

Кастинг

Я шел на кастинг.
Нужен был поэт,
И к офису народу подвалило!
Я понимал,
Что шансов, в общем, нет,
Да и жена по-тихому пилила.
Я стал в хвосте,
И не было понта,
Шел дождик,
Было слякотное лето,
Вода стекала под ноги с зонта
Промокшего до ниточки поэта.
И счастлив был,
В троллейбус пересев,
Что дотерпел
До встречи с режиссером,
И, несмотря на конченый отсев,
Он мне сказал:
«Я вас беру
Дублером!..»

Глядят мои портреты со стены,
И лет прошло,
И дождиков немало!
Я, кажется, прошел
У всей страны,
А вся страна
На кастинге стояла.

«Что писание…»

Что писание,
Что чтенье —
Одинаковое зло!
Среди всех,
Куда ни шло,
Есть два-три стихотворенья,
Вызывающих волненье,
Остальное же число —
Это словоговоренье,
А другие сочиненья —
В лучшем случае —
Уменье.
То есть
Просто ремесло!

«Своя у каждого звезда…»

Своя у каждого звезда,
Но все завязаны со всеми,
И кто-то водит поезда,
И кто-то врет в программе «Время».

Ментам ответственность дана
Стоять до головокруженья
Там, где поставила страна, —
В аду дорожного движенья.

Полет поэтов и орлов —
Совсем-совсем иные сферы!
Руководить движеньем слов
Не могут милиционеры.

Но разблюдовка такова,
И в ней поэтам нету места,
Слова, они и есть слова,
А на дворе – эпоха жеста!

«Друзья, которых нет…»

Памяти Аркадия Вайнера

Друзья, которых нет,
Чей век под Богом прожит,
Чей в книжке записной
Остался просто знак,
Друзья, которых нет,
Нас больше не тревожат,
Но это же не так,
Но это же не так!

Дела оборвались,
И общих нет занятий,
И праздники – без них,
И все по мелочам!
Но вечное тепло
От их рукопожатий
В ладонях запеклось
И греет по ночам.

Конечно, сорок дней —
И души отлетают,
И больше нам в кафе
За столик не присесть!
Но мы без них – не мы,
И нам их не хватает!
Друзья, которых нет,
Друзья – которых – есть!

«Москва проснулась…»

Москва проснулась
Или вся объята сном?
Какой-то шум
Уже родился за окном
И по чуть-чуть
В недальний грохот
Перерос —
Дома в разборочку
Повез панелевоз.
А крановщик со стропалем —
Еще со сна,
Пусть им хорошее
Приснится с бодуна!
Москва проснулась,
Завелась
И повезла
Что напечатала для нас
И напекла.
Вставайте, люди,
Принимайтесь за дела,
Москва проснулась!
Да она и не спала!

«Их учат летать…»

Их учат летать,
Этих девочек
В классах балетных,
Девчушки получше
Ленивы,
Считают: тщета!
А простеньких,
Сереньких мышек,
Другим незаметных,
Учить их легко —
И зовет их, как птиц,
Высота!

И кто-то взлетает
За облако
Дивертисмента,
Ну как Мэрилин
В час ее торжества,
Им снится во сне —
По ним сходят с ума
Президенты,
А после…
Но это уже
Вариант номер два.

© М.И. Танич, (наследники), 2023

© Л.Н. Козлова, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Черный кот

«Я не люблю…»

Я не люблю
Заоблачных высот,
Шумит в ушах
И как-то
Не летится,
И первый класс,
И лучший самолет —
Не мой размер,
Не босс я и не птица.
И не люблю
Подземных гаражей
И прочих под землей
Фортификаций,
Я – житель
Невысоких этажей,
На уровне сирени
И акаций.
И даже белый парус,
И шалаш —
Мне тоже не по сердцу,
Бедолаге,
И вообще,
Мой офис – карандаш
И пачка
Неисписанной бумаги.

«Полна загадок…»

Полна загадок
Жизнь земли,
Недаром так ее колышет,
А мы разведать не смогли —
Какими гелиями дышит?
Какой в ней внутренний мотор
И поперечные потоки?
Когда вселенский метеор
Прикончит наши с вами сроки?
Как предсказать
На нюх, на звук
Землетрясений обреченность?
И достаются от наук
Одни надбавки за ученость.
Проникновенье в вещество
И в космогонные порядки
Есть ровным счетом ничего,
А только – новые загадки.

«Ломается все…»

Ломается все,
Не только часы,
Не только
Смесители в ванной.
От белой до черной —
Чуть-чуть полосы
На нашей,
На обетованной.

Бессмертен один
Бессмертный Кощей,
И не на кого
Обижаться —
Нет вечных людей
И вечных вещей,
Но хочется
Подзадержаться.

«Моя жена не может без цветов…»

Моя жена не может без цветов,
И так уже сложилось
И слежалось —
Цветы у нас всегда,
И я готов,
Чтоб это бесконечно продолжалось.

Мне нравится коротенькое: ах!
Нет-нет, я не даю аристократа,
Но чтоб увидеть блеск в ее глазах,
Поверьте, это маленькая плата.

И хризантемы делают весну,
И розами украшенные вазы!
Цветы похожи на мою жену
И, как моя жена,
Зеленоглазы.

«Песня моя любимая…»

Песня моя любимая,
В полете она – балласт,
Вот захочу за облако,
Она мне взлететь не даст.

Сбросить ее без жалости —
И шарик мой и взлетит,
А так он на низком уровне
Лишь облака коптит.

А возвращусь на землю,
Стану ее искать,
Чтоб эту птичку певчую
Надолго не отпускать.

Все обыщу подлески —
Где он, балласт ржаной,
Песня моя любимая,
Честный мой хлеб земной?

«Я по жене…»

Я по жене
Погоду узнаю
Точнее,
Чем по метеопрогнозу:
Когда она рассержена —
К дождю,
Когда она обижена —
К морозу.
А если не разгневана жена,
Как было
В незапамятные годы,
И все у нас о’кей,
То что тогда?
Я думаю,
Что нет такой погоды.

«Я был с семнадцати при деле…»

Я был с семнадцати при деле —
Я увлеченно воевал,
И напрягался на пределе,
И через край переливал.
Потом, когда войны не стало,
И мы приехали с войны —
Мы были люди из металла
И рядовые пацаны.
Когда свалилась эта глыба,
Подрастерялся я слегка,
И воздух ртом ловил, как рыба
На дне рыбацкого дубка.
За напряженку голосую,
Мне надо, чтобы я гудел!
Когда вполсилы – я буксую,
Мой средний уровень – предел!

«Для европейских…»

Для европейских
Не гожусь вояжей,
Не понимаю даже —
Бестолков,
Как плещется вода
У каннских пляжей,
Не зная иностранных языков.

Могу принять «направо»
За «налево»,
Но был же этот случай
Без конца —
Мне ручкой помахала
Королева
В воротах
Букингемского дворца.

Я даже и не понял —
Кто я, где я,
Когда, весь в черном шлеме
И сукне,
Мне полисмен
Не надавал по шее,
Не накричал,
А улыбнулся мне.

Наверно бы,
Увлекшийся картиной,
О небывалом случае таком
Поэму создал
Некто с паспортиной,
А я лишь к слову вспомнил,
Со смешком.

«Сервелат из подсобки…»

Сервелат из подсобки!
Советская власть.
Но тебе не дано
В ту подсобку попасть.
Даже и не мечтай,
Если ты не из свит, —
Гинеколог стоит,
Стоматолог стоит!
А теперь – сервелат,
Пармалат, карбонад —
Все бери – не хочу,
Это ж просто разврат!
Но возникло в пространстве
Развратных витрин
Вещество несоветское —
Холестерин!
Карбонада – полно,
Сервелата – полно,
И промежду колбас —
Медицинское «но»!
Вот теперь и ответь —
А была ли спроста
И советская власть,
И витрин пустота?
На засыпку вопрос
Сам себе задаю,
И ответа пока
На него не даю.

«Как привяжется размер…»

Как привяжется размер,
Хошь – не хочешь,
Как трамвай, бежишь,
А с рельс
Не соскочишь.
Он и сам себе слова
Выбирает,
А закончатся слова —
Умирает.
И когда ты все сказал
В полной мере,
Он и точку
Ставит сам,
В том размере.

Черновики

Лежу, не сплю,
А лень проснуться,
И как-то враз,
Не опосля,
И не успеешь потянуться,
Приходит первая мысля.
И в темноте слова летают,
Их белоснежная пурга
На чистом месте наметает
Свои сугробы и снега.
Ни вариантов,
Ни тетрадок,
И ямб,
Как милиционер,
Наводит в хаосе порядок,
Мой генетический размер.
Но вот слова угомонились,
Неподходящее – ушло!
Черновики не сохранились,
Мои сугробы – набело.

«Телевиденье…»

Телевиденье
Нас пудрит
Телепудрами
И раскрашивает
С помощью теней,
Им не главное,
Чтоб были мы премудрыми,
Им картинка
В телевизоре главней.
А гример
Колдует кистью
И тампоном,
И таким меня увидит
Белый свет,
И смотрюсь, бывает, я Ален Делоном,
А по сути разговора —
Пустоцвет.

«Мы над Доном…»

Мы над Доном
Ходили парами,
Были девочки
В белых платьицах,
И не знали,
Что станем старыми,
Что жизнь покатится
И закатится.
Но мы – ростовские,
Незакатные,
И мелькают
В моих развалинах
Эти платьица
Аттестатные,
Все в оборочках
Накрахмаленных.

«Телеграмм поздравительных…»

Телеграмм поздравительных
Не дочитан пасьянс,
На аншлаге закончился
Мой последний сеанс.

Завяжу с честолюбием,
Научусь отдыхать,
Надоело собачиться,
Надоело пахать.

Стопка чистой бумаги
Полежит на столе,
Я не вижу читателей,
И не вижу издателей,
И не вижу ровесников —
Их нет на земле.

Ну а если не выдержу
В небе вашего «бис!»,
Ненадолго, как радуга,
Выйду из-за кулис.

«Нам плохо, если холодно…»

Нам плохо, если холодно,
И плохо, если жарко,
Нам плохо, если голодно,
И плохо от приварка.

Зимою – плохо в гололед,
И мы живем скользя!
Но плохо жить,
Как наш народ,
Не значит, что нельзя.

«Я ждал…»

Я ждал,
Чего не надо мне
От вас,
Что было бы
Всей жизни
Перекрас,
А я,
Как будьготовский
Пионер,
Живу,
Не нарушая
Интерьер.
Закладки в книжках,
Тапочки в углу —
Зачем такому
Новую метлу?
И хорошо,
И ангел улетел,
И вышло все,
Как я того хотел.

«Ни протекции, ни профессии…»

Ни протекции, ни профессии,
А две дочери и жена,
Заявился в Москву за песнями,
А Москва никому не должна.
Поначалу и не заметили,
А никто и не звал меня,
Но аукнул, и мне ответили,
Сумму прописью отслюня.
К небожителям не приблизился,
Не обиделся на Москву,
Но не прогнулся и не унизился,
Так вот рядышком и живу.
Что положено – то получено,
И хотя и не суперстар,
Прогибаюсь в одном лишь случае —
Залезая в свой «ягуар».

Фонари

Сюда мы ездили годами,
Не любопытствуя, ей-ей,
Вдруг очутиться в Амстердаме,
В квартале красных фонарей.

В подвальных барах – дринк и пицца
А наверху, в любом окне,
Вам продают совокупиться,
Договорившись о цене.

Прочь, прочь отсюдова скорей!
Здесь с циклом о Прекрасной Даме
Блок неуместен в Амстердаме,
В квартале красных фонарей.

Мойка, 12

Ах этот дом,
Магнит моей души!
Меня сюда пригнало,
Как этапом!
Сажусь к столу,
Велю себе: пиши,
Макай перо
В чернильницу с арапом.
Обиды нет,
И сам я – из повес,
Но как-то так
Все подошло к пределу.
Должно,
Сейчас волнуется Дантес,
Убью его!
А ежли не по делу?
За окнами —
Холодный зимний свет,
Мистерия
Закончится к обеду,
Нет ревности
И ненависти – нет,
Но честь велит —
Я еду.
Еду. Еду.

«Еще я не пришел…»

Еще я не пришел,
Но я приду!
Нет ничего на свете
Приворотней,
Чем очутиться снова,
Как в бреду,
У Пушкина
На Мойке,
В подворотне.
Сарай каретный,
Дворня, беготня,
И встали под оглоблю
Вороные!
Ждем барина,
И все мы – крепостные,
Карамзина считая и меня.
Вот-вот карету выкатят за ним,
И заскрипят полозья
По сугробам,
И тронемся и мы с Карамзиным
В Тригорское,
За Пушкиным,
За гробом.

«А мы с ним вроде как…»

А мы с ним вроде как
Дружили,
Сперва беседой
Увлеклись,
По переулкам покружили,
На что-то денег одолжили
И незаметно разошлись.

И все случилось очень просто,
Меня по прихоти ветров
С ним свел какой-то
Перекресток
Сказать друг другу:
«Будь здоров!»

И в суете забот и улиц
Мы и сошлись, и разминулись,
И оказалось как-то вдруг,
Что в сочиненьях
Дней летящих
Так много слов
Ненастоящих,
Таких, как это слово —
«Друг».

«Я ничего от вас не скрою…»

Я ничего от вас не скрою,
Не много в памяти храня,
Военной тайны не открою —
Все это лично про меня.

На всем пути моем былинном
Одной из первых тайн войны
Была бутылка с керосином,
А танкам было хоть бы хны!

Еще – сто грамм,
Глоток отваги,
Ну, за вождя,
За отчий дом!
Мы скоро, верные присяге,
И эту тайну унесем.

Кастинг

Я шел на кастинг.
Нужен был поэт,
И к офису народу подвалило!
Я понимал,
Что шансов, в общем, нет,
Да и жена по-тихому пилила.
Я стал в хвосте,
И не было понта,
Шел дождик,
Было слякотное лето,
Вода стекала под ноги с зонта
Промокшего до ниточки поэта.
И счастлив был,
В троллейбус пересев,
Что дотерпел
До встречи с режиссером,
И, несмотря на конченый отсев,
Он мне сказал:
«Я вас беру
Дублером!..»

Глядят мои портреты со стены,
И лет прошло,
И дождиков немало!
Я, кажется, прошел
У всей страны,
А вся страна
На кастинге стояла.

«Что писание…»

Что писание,
Что чтенье —
Одинаковое зло!
Среди всех,
Куда ни шло,
Есть два-три стихотворенья,
Вызывающих волненье,
Остальное же число —
Это словоговоренье,
А другие сочиненья —
В лучшем случае —
Уменье.
То есть
Просто ремесло!

«Своя у каждого звезда…»

Своя у каждого звезда,
Но все завязаны со всеми,
И кто-то водит поезда,
И кто-то врет в программе «Время».

Ментам ответственность дана
Стоять до головокруженья
Там, где поставила страна, —
В аду дорожного движенья.

Полет поэтов и орлов —
Совсем-совсем иные сферы!
Руководить движеньем слов
Не могут милиционеры.

Но разблюдовка такова,
И в ней поэтам нету места,
Слова, они и есть слова,
А на дворе – эпоха жеста!

«Друзья, которых нет…»

Памяти Аркадия Вайнера

Друзья, которых нет,
Чей век под Богом прожит,
Чей в книжке записной
Остался просто знак,
Друзья, которых нет,
Нас больше не тревожат,
Но это же не так,
Но это же не так!

Дела оборвались,
И общих нет занятий,
И праздники – без них,
И все по мелочам!
Но вечное тепло
От их рукопожатий
В ладонях запеклось
И греет по ночам.

Конечно, сорок дней —
И души отлетают,
И больше нам в кафе
За столик не присесть!
Но мы без них – не мы,
И нам их не хватает!
Друзья, которых нет,
Друзья – которых – есть!

«Москва проснулась…»

Москва проснулась
Или вся объята сном?
Какой-то шум
Уже родился за окном
И по чуть-чуть
В недальний грохот
Перерос —
Дома в разборочку
Повез панелевоз.
А крановщик со стропалем —
Еще со сна,
Пусть им хорошее
Приснится с бодуна!
Москва проснулась,
Завелась
И повезла
Что напечатала для нас
И напекла.
Вставайте, люди,
Принимайтесь за дела,
Москва проснулась!
Да она и не спала!

«Их учат летать…»

Их учат летать,
Этих девочек
В классах балетных,
Девчушки получше
Ленивы,
Считают: тщета!
А простеньких,
Сереньких мышек,
Другим незаметных,
Учить их легко —
И зовет их, как птиц,
Высота!

И кто-то взлетает
За облако
Дивертисмента,
Ну как Мэрилин
В час ее торжества,
Им снится во сне —
По ним сходят с ума
Президенты,
А после…
Но это уже
Вариант номер два.