lukupaivakirja
10 января 2026
-зации
Лафкадио Хирн прославился как человек, познакомивший мир с японскими кайданами (фольклорными страшными историями). Лично я могу их читать, даже когда больше ничего не могу, поэтому он мне, конечно, любопытен.
В конце 19-го века Япония активно приглашала и принимала западных специалистов. Хирн приехал туда в 1890-м году как корреспондент, а потом переключился на преподавание английского и английской литературы. Страна покорила его настолько, что он стал японским подданным, обратился в буддизм, женился на дочери самурая и взял себе имя Коидзуми Якумо. А ещё при поддержке жены, Коидзуми Сэцуко, начал собирать, редактировать и переводить кайданы. Этот материал по-прежнему ценится и перепечатывается в разных сборниках. Прошлый читательский год я закрыла книгами Кёты Ко «Horror Tales of Japan» и «Folk Tales of Japan», и одним из его источников оказался всё тот же знакомый греко-ирландско-американский востоковед.
Но «Мимолётные видения незнакомой Японии» — не байки о ёкаях, а заметки о японских верованиях и традициях, которые Хирн написал где-то на стыке этнографии и личных впечатлений. По ним можно понять, чем же Япония так его привлекала.
Когда правительство императора Мэйдзи только разворачивало индустриализацию, какая-то часть мира уже успела ощутить на себе её противоречия и удариться в ностальгию по былым временам. Например, в начале сборника Хирн жалуется, что массовое производство делает вещи одинаковыми и уродливыми, и восхищается ремесленными изделиями. Ну да, доступность и убогое качество — часто две стороны одной медали.
Западное в его заметках вообще всегда хуже японского, будь то религия или ботинки. Я подумала, что бывают две зеркальные ситуации: когда отталкивающим человеку кажется непривычное — и наоборот привычное. Ситуация Хирна — вторая. Он и путешествовал в основном не по крупным центрам, а по каким-то малолюдным и труднодоступным местам, до которых модернизация и вестернизация ещё не дотянулись.
Традиционная Япония казалась ему чистой и сказочной страной. Он старательно искал причины ею очаровываться — и находил. Только из очарованности рождалось своё противоречие: с одной стороны — желание понять окружающую реальность, а с другой — её навязчивая и клишированная экзотизация, которая пониманию, вообще говоря, мешает. Экзотизация — и идеализация.
У меня «Мимолётные видения…» вызывали сложные чувства. Я не могу взять и отмахнуться от Хирна из-за его проблемных качеств: при всех своих ограничениях в понимание он вкладывал действительно много усилий, с ним мало кто мог в этом сравниться. Думаю, это стоит учитывать.
Читать далееВ конце 19-го века Япония активно приглашала и принимала западных специалистов. Хирн приехал туда в 1890-м году как корреспондент, а потом переключился на преподавание английского и английской литературы. Страна покорила его настолько, что он стал японским подданным, обратился в буддизм, женился на дочери самурая и взял себе имя Коидзуми Якумо. А ещё при поддержке жены, Коидзуми Сэцуко, начал собирать, редактировать и переводить кайданы. Этот материал по-прежнему ценится и перепечатывается в разных сборниках. Прошлый читательский год я закрыла книгами Кёты Ко «Horror Tales of Japan» и «Folk Tales of Japan», и одним из его источников оказался всё тот же знакомый греко-ирландско-американский востоковед.
Но «Мимолётные видения незнакомой Японии» — не байки о ёкаях, а заметки о японских верованиях и традициях, которые Хирн написал где-то на стыке этнографии и личных впечатлений. По ним можно понять, чем же Япония так его привлекала.
Когда правительство императора Мэйдзи только разворачивало индустриализацию, какая-то часть мира уже успела ощутить на себе её противоречия и удариться в ностальгию по былым временам. Например, в начале сборника Хирн жалуется, что массовое производство делает вещи одинаковыми и уродливыми, и восхищается ремесленными изделиями. Ну да, доступность и убогое качество — часто две стороны одной медали.
Западное в его заметках вообще всегда хуже японского, будь то религия или ботинки. Я подумала, что бывают две зеркальные ситуации: когда отталкивающим человеку кажется непривычное — и наоборот привычное. Ситуация Хирна — вторая. Он и путешествовал в основном не по крупным центрам, а по каким-то малолюдным и труднодоступным местам, до которых модернизация и вестернизация ещё не дотянулись.
Традиционная Япония казалась ему чистой и сказочной страной. Он старательно искал причины ею очаровываться — и находил. Только из очарованности рождалось своё противоречие: с одной стороны — желание понять окружающую реальность, а с другой — её навязчивая и клишированная экзотизация, которая пониманию, вообще говоря, мешает. Экзотизация — и идеализация.
У меня «Мимолётные видения…» вызывали сложные чувства. Я не могу взять и отмахнуться от Хирна из-за его проблемных качеств: при всех своих ограничениях в понимание он вкладывал действительно много усилий, с ним мало кто мог в этом сравниться. Думаю, это стоит учитывать.
11 понравилось107
