Причалы. О превращении форм

Концептуальный модернистский сборник малой прозы Андрея Гелианова "О превращении форм" – это череда будто бы не связанных друг с другом рассказов, на деле последовательно фиксирующих фазовый переход писателя из творческой молодости в творческую зрелость. Это книга-отчет о трех стадиях полного метаморфоза автора: прядение кокона, гистолиз и гистогенез – ну а какое имаго получилось в процессе превращения форм, узнаем в следующем романе Андрея Гелианова "А А А".

Сборник "О превращении форм" опубликован под одной обложкой с романом "Причалы", но это сочинения разных периодов писательской жизни: "Причалы" наряду с романом "Алхимия во время чумы" и сборником "Сад, где живут кентавры" написаны до дебютной материальной книги (по стечению обстоятельств ею стал позднейший "Сад"), а "О превращении форм" – уже в процессе подготовки "Сада" к печати и после его выхода в свет и номинации на премию Андрея Белого. Выбор концепции метаморфоза для первой постдебютной работы говорит о серьезности отношения Гелианова к литературному труду: автор пробился к институциональному свету сквозь толщи сетевого самиздата, и эту перемену необходимо отрефлексировать – кто он теперь? куда он? зачем? Поскольку Андрей Гелианов – настоящий писатель, он рефлексирует художественными средствами, рассказывая истории о трансформациях героя.

Стадии прядения кокона соответствуют рассказы "Изгнание воображения" и "О превращении форм". В первом из них, выросшем из хохмы в литературном клубе Infinite Read", предлагается альтернативная версия последних лет жизни Овидия: он не был сослан в Томы Октавианом Августом, а лишь вообразил это и до самой смерти просидел в саду собственного дома, представляя, что живет среди варваров на берегу Черного моря; в рассказе перемежаются точки зрения самого Овидия, заточенного в своих фантазиях, его жены, наблюдающей безумие поэта со стороны, и некого ребенка в современном мире, наследующего дух автора "Метаморфоз". Мотив предварительной стадии метаморфоза тут очевиден: утрата связи с реальностью, замыкание во внутреннем мире, предвидение преображения в новую форму в ином времени.

Заглавный рассказ "О превращении форм" написан Гелиановым как специально для меня, на мою тему и в моем стиле: с обилием числовых данных и выписок научных фактов из биологии, палеонтологии и астрономии рассказчик свидетельствует о стадиях разложения возлюбленной. Если в "Изгнании воображения" происходит информационная блокада, то здесь – остановка физиологических процессов: обычная творческая жизнь далее невозможна, предыдущие тексты воспринимаются автором как отжившие свое и уходящие в прошлое. Себя писатель пока еще ощущает живым, в то время как свои сочинения кажутся ему умершими; отсюда столько случайной научной фактуры и чисел, которые Гелианов ненавидит и считает неуместными в художественной литературе. Этот рассказ – похороны текста.

Процесс полного метаморфоза запускают подобные вбросам гормонов тройки микрорассказов "Галерея сильфид: Три гностических испарения" и "Галерея сильфид: Три памяти о дыхании", вводящие сквозного персонажа сборника, которого можно рассматривать как смутно ощущаемую цель писательского преображения (хотя автор наверняка вам скажет, что ему просто нравится этот парень) – ровесника и возможного двойника Христа, неопифагорейца-долгожителя Аполлония Тианского.

Стадии гистолиза соответствуют рассказ "Свиноленд!", поэма "О полете реки" и рассказ Mogador Blue. "Свиноленд!" – это кровавое аниме о бесчеловечном способе генерации звуковых волн, используемых для воспитания подрастающего поколения в Японии: преступникам дают погрузиться в блаженное наркотическое состояние на несколько недель, а затем по-японски жестоко заставляют раскаяться в преступлениях в преддверии ужасающей смертью в рукотворном аду. "Свиноленд!" не только повествует о переделке человеческого тела в условно-свиное (скорее в свинину, чем в свинку), но и продолжает физиологическую тему рассказа "О превращении форм": на этапе прядения кокона мы видели прощание с прекратившими функционировать органами, а на этапе гистолиза видим уже в прямом смысле их утрату.

Снабженная подробным предисловием поэма "О полете реки" декларирует утрату писательского "я": Гелианов утверждает, что он только переводчик, а поэму написал на персидском языке его знакомый дворник-таджик. Текст подается как чужое произведение, хотя явно написан самим Гелиановым, большим любителем ближневосточной мистики, и тематически четко укладывается в концепцию сборника, поскольку рассказывает о мысленном путешествии дворника из официозного Исфахана в вольный город Шираз; кроме того, поэма рождена характерным для автора способом – как реакция на теракты в ширазской Зеркальной мечети, так что тут ему внимательного читателя декларацией "это не мой текст" не обмануть. Но важен сам прием: на середине сборника гистолиз добрался до писательского ядра, и то, что еще сознает себя как Гелианова, уже не узнает собственные тексты и вынуждено достраивать объяснения, как эта прекрасная персидская стилизация к нему попала.

В Mogador Blue, повествующем о традиции американцев и европейцев уезжать для ретрита в Марокко, гистолиз доведен до конца: с одной стороны, в рассказе почти ничего не происходит, с другой стороны, персонажи находятся в чуждом для них месте и выбирают между натурализацией (метаморфозом из западного человека в араба) и растворением в океане. Пути назад для них нет – герои, а вместе с ними и автор должен лишь определиться: стать кем-то новым, отбросив старую жизнь, или умереть? Здесь, конечно, можно увидеть и традиционные эмигрантские мотивы привыкания к новому месту и неоднозначности разрыва с Родиной, о чем пишет каждая волна эмиграции, начиная с "Машеньки" и "Подвига" Владимира Набокова, но в рамках метаморфической концепции сборника важна трактовка Mogador Blue именно как окончания фазы деструкции прежнего творчества перед началом фазы конструкции нового.

Наконец, стадии гистогенеза соответствует рассказ "Зимний состав", сюрреалистическое железнодорожное путешествие, отсылающее читателя к романшам Антуана Володина, но вместе с тем и к рассказу "Некийя/Коммос", поскольку контрагентом Эрнана и Кнапфеля выступает агент 418. Здесь мы можем наблюдать процесс формирования нового, самому автору еще непонятного творческого тела – этап самосознания себя в новых границах пока не наступил, и писатель наравне с читателями знакомится с новыми нарративными структурами и языковыми формами, что образуются в нем в относительном беспорядке под действием чертежей "Галерей сильфид". Именно здесь Гелианов достигает одного из модернистских идеалов – текучести образов и смыслов, переливающихся друг в друга под действием не до конца ясных, но вполне детерминированных сил. Этот идеал характерен скорее для поэзии, и тем мощнее "Зимний состав", что эволюция текста и автора запечатлена в рассказе прозой по поэтическим законам. На мой взгляд, на сегодня "Зимний состав" – сильнейший текст Андрея Гелианова.

В финале мы читаем третью версию "галерей сильфид" – "Галерея сильфид: Три древних воздуха". Это еще один вброс гормонов, на сей раз подающих сигнал о завершении гистогенеза и инициирующих выход из кокона нового, превращенного полным метаморфозом Андрея Гелианова. Поскольку тут сборник-куколка и заканчивается, мы не видим, в кого преобразился писатель. Интрига откладывается до "А А А".

Всплакнул дважды. Разве будет плакать над вымыслом настоящий мужик (не служил, откосил, если вам интересно). Не помню слёз за последние пару лет — мужик, получается. Первую слезу пускаю на, разумеется, автобиографичном рассказе встречи автора с дедом в оранжевом жилете по имени Алкос, дворник-таджик.

Все проще, говорил он. Все проще и одновременно сложнее. Но в основе своей — все проще.
И потом он показал мне голубей и рассказал, как видят мир они.
Я помню, что говорил ему: меня пропитала твоя поэма, теперь я хочу поехать в Иран.

Последние слова милота. Столько светлого, надежды. Совсем отвыкли от столь чистой невинности. Детская доброта рассказа пробивает раковину уныния и черствой закостенелости. Еще одну (слезу) к финалу таджикской поэмы, вот так. И где нам искать схожие тексты.

В процессе (перепро)чтения всего сборника поражаюсь ограненности формы и содержания. Первый сборник слегка провисал в реализации, технике, здесь же каждый рассказ-алмаз сделан мастером, я так считаю.

I

1. Старое, древнее обретается во сценах и на —.

2. Распадаются, множатся под воздействием Её художники-художники-художники-художники-художники.

3. Боги!

4. Или то всё плод воо-брожения Единого, Всесветлего, Всеглазого — Его?

5. Попытки Устояния, Ускользания, изо праха во прах, из тени во свет, во Цвет, что первичней, яснее.

6. Сказан — разрушен, неназван — воспрявш. Маршруты простроить, со-Причала Отбыть, дальнейшая тихая быль, поезда.

7. Музыка мёртвых, кто кого навестил? Кто и кем приглашён или — будет?

8. Веки потёрты — века.

9. В окружении грёз и напротив, и ПРОТИВ.

10. He invited me back for a ride
I smiled, agreed, and we left for the place
That is full of reasons for time and for space
He said he was leaving last tide

11. Разливается Тибр, Рима река, в отдалении отзвука звук.

12. Метаморфировать цианидом.

13. Чернила говорят: увяан олыб от

олыб от

олыб

II

— Столкнуть эоны, пусть те двенадцатый исторгнут из себя, и он сверкнёт, заэманирует.

— И назовётся Солнцем, и назовёт иных.

— ХОДИЛ ОН ПО ВОДЕ КАК ПО ЛУЖЕ, ИБО ИСТИНЕН ВЕЩНЫЙ МИР, ЗАТЕМ И БЕЗ НАДОБНОСТИ ПРОЧИЙ.

— Пластинки зачинают за-словесный мир, и музыка течёт и вьётся по спирали, и нет руки, второй, и нет ноги, второй — всё половинчатость, всё парность.

— На Парнас: к писцам и ясновидцам, что видят, но не размыкают уст, срослись, и к Птицеловам, Птицам.

— Проводники бескружий, такстрашнонопозвольтеотчегодатакдапростосковывающийстрахнесдвинутьсянешевельнутьсявсёкажетсячтоблизитсяиблизитсябеда

— И теплота, и космос, зеркала, и ампулы, мосты, деревья, разрывы гор, безлунье и библиотека

— я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я яя я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я яя я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я я яя я я я я

— терапевт следовательтерапевт следователь терапевт следователь терапевтс ледователь терапеватследователь терапеватсле дователь терапевтслед ователь

— Их испустили как каменья, не существует более их на земле, пробудить, и вернуть, и вернуть-ся.

— Во склонении пишущийся, в поклонении садящийся, познающий Неведомое, забыть об алканиях прежних, об алчущих, ибо то Твоё, и ныне не сказанное несказанно.

— В Ночь Огненного Дождя никто не успел закричать.

— Он как скала, как серна. Голосу его голос её вторит, и вместе они маятник, и вместе они — мятлик, соцветия и стебли, что перемежаются, что — не разъединить.

— Тот, кого зову, истончается, тот, кого зову, Зверобой: белые медведи и львы приходят на поклон, мраморного пола касаются лбами и твердят:

— Тот, кого зовёт, истончается, а следовало бы наоборот, явись, Зверобой, воплотись, Зверобой, плач по себе да расслышишь.

— То плачет тишина — ей не пристало говорить, не то что плакать, — расходится по линиями, по прочертям вода.

III

· И все это вечно здесь. В ожидании. И все это — для тебя.

· Есть разные виды воздуха, говорит она. Есть воздух, который мыслит. Есть воздух, который возвращает стопы, охватывая их кожаными ремнями. Есть воздух, который передает послания и течет сквозь время.

· — Али, думаю, я останусь, — сказал Траум после долгой паузы. Они курили в ночи на рыбацком причале.

· ... И звуки — в нем и из него, словно нити ковра.

· В лице господина Мидорикавы был такой свет и такая прозрачная ясность, что одноногий хорват на миг сам почувствовал головокружение, отрезвление и беспокойство по поводу своего экзистенциального неуюта.

· Бог, сломавшийся под весом рассудка...

· Я думаю, наше сознание — это тонкая надстройка, как бы собранный в пучок-субъект луч внимания, с которым связан какой-то пул энергии, контур речи, устойчивость приоритетов и склонностей.

· Мы занимались любовью там, в полумраке, и я смотрел ей в глаза, и когда я кончил, я вдруг пережил удивительное видение — ее лик, все вокруг глаз и даже формы тела, страстно дышавшего подо мной, — все начало меняться, будто в вихре, и я увидел тысячи разных лиц, очень древних, и юных, и незнакомых — всех женщин, единых в моменте счастья...

· Любовь, молодые апостолы, вот чего вам недостает.

· Вихри огня и песен, искажения неба кружились столбами на этой огромной долине, как дым от гигантских незримых костров, прожигающих день своим черным присутствием, торжественно-мрачно являвшим иной распорядок жизни, закованный в несколько сотен шагов пространства.

· Моя дочь, Медея, представил ее мне доктор. Она проводит вас к месту вашей судьбы.

· В томительном том бреду я в Томах — как и наяву. Отбрось созвучия. За кругом времен и народов лежу. Отбрось образы.

· А он — он всегда был против. Хотя даже не помнил уже, против чего и за что. Все осыпалось на дно тьмы его ума, стало незримым прахом — все, кроме этой искры, этого ПРОТИВ, которое жило в нем, которое было им.

· Стекают ли капли огня по запотевшему стеклу времени — да, быть может, но он их не видит и не слышит, как языки пламени говорят.

· Товарищи... А какой сейчас год-то вообще?

· Томас был уверен во всем относительно Ангела, кроме его юных лет.

· ОПУСТИЛСЯ ТЫСЯЧЕКРЫЛО

КАК РОЗА ИНЫХ СТОРОН

КАК МНОГИХ ПРОТОКОВ ДЕЛЬТА

И ПРОТЯНУТА ДУХУ ДЛАНЬ

И ОТБЫТИЕ:

В МЕСТО,

НЕВЕДОМОЕ

ПРАВИТЕЛЯМ

МИРА

СЕГО

· ... ибо он есть Ритм.

· Я говорю: я — история.

Комментарии

Части I и II есть вольное взаимодействие со сборником, его в некотором смысле пересказ, часть III же полностью состоит из цитат, ведущих от конца к началу, каким образом также можно читать «Причалы или Машину тайн».

И все это вечно здесь — ожидание как закупоренное время, и принадлежит оно ожидающему, ведь как только случится, и время разольётся, в ожидание войдут, и оно перестанет.

Есть разные виды воздуха, говорит она — воздух, которым дышится, — тот, что томится в преддверии (см.пункт 1).

... И звуки — в нем и из него, словно нити ковра — звуки как первослова, дыр бул

Любовь... — Бог есть...

В томительном том бреду я в Томах — как и наяву — явь-бред.

Товарищи... А какой сейчас год-то вообще? — подобный вопрос уже задавался автором комментария, но вместо«год» был использован «век». Частая практика у интересующихся пространственно-временными разрывами.

... кроме его юных лет — юный возраст зачастую считается недостатком у всё тех же интересующихся, однако именно он позволяет им придумывать. Или, при неблагоприятных обстоятельствах, разрушать.

... ибо он есть Ритм — ритмами движутся хищники, выслеживая добычу, ритмами пишут поэты, к коим Гелианов, при всём своём притворстве прозаиком, несомненно относится.

Полифония, которую ещё предстоит разложить и осмыслить.