lukupaivakirja
2 октября 2025
Летом я участвовала в совместных чтениях Акутагавы. Акутагава возводил неясность в приём, и мне с ней было и легко (для читателя она оставляет много пространства), и трудно (собственные интерпретации получалось найти не всегда, а хотелось).
В качестве соломинки я несколько слабовольно ухватилась за его эссе и письма. Но из-за полного непонимания контекста, в котором он творил, у меня кружилась голова. Я была вообще не в курсе, кто все те авторы, которых он упоминает (если не считать Мори Огая, Нацумэ Сосэки и Дзюнъитиро Танидзаки), и к какой литературной полемике он отсылает в тех или иных пассажах.
И вот, пока я мучилась из-за своей неосведомлённости, издательство «Гиперион» как раз выпустило мемуары современника Акутагавы — Таямы Катая. И не просто мемуары, а воспоминания о литературной жизни во второй половине эпохи Мэйдзи (1868–1912) и начале эпохи Тайсё (1912–26). То есть — ровно того проводника по незнакомому контексту, который был так мне нужен. Or so I thought.
Сразу скажу: у «Тридцати годов в Токио» есть два не то чтобы неожиданных ограничения, из-за которых я получила не совсем то, чего хотела. Во-первых, Таяма Катай писал преимущественно о тех вещах, с которыми соприкасался лично. Вершину парнаса он при этом не занимал и оглядывать литературное поле с высоты птичьего полёта не всегда мог. Не исключено, что о чём-то он умалчивал и просто из антипатии (такая фундаментальная фигура, как Нацумэ Сосэки, у него блистает своим отсутствием). Во-вторых, писал он не для новичков вроде меня. Для кого — на самом деле вопрос, но материал явно отбирался из предпосылки, что читатель и сам будет знать, как работали какие-то важные вещи. Например, система писательского ученичества.
Но «не совсем то» — всё же не «совсем не то»: при всех оговорках книга в чём-то мне помогла.
Я узнала, что в Японии писательство получило статус профессии в 1880-е годы. Тогда же писатели стали объединяться в группы и выпускать от их имени журналы. Этих групп и журналов насчитывается тьма, и в этой тьме сам чёрт ногу сломит.
За свою жизнь авторы могли создать больше одной группы. Ещё они могли входить сразу в несколько, причём в одну на правах главы, а в другую — рядового участника. Могли и переходить из группы в группу. У некоторых групп были дочерние (скажем, Одзаки Коё, глава «Друзей тушечницы», создал группу «Весна» для своих учеников). В разное время они издавали разные журналы. В ученики к именитым писателям шли в том числе для того, чтобы их произведения приняли в эти журналы. Но журналы и сами имели свойство генерировать вокруг себя группы. Кажется, когда их выпускали уже состоявшиеся авторы или политические движения.
Обо всём этом в книге говорится хаотично (что педантичной мне против шерсти), но много (за что ей спасибо).
Довольно ясно — обманичиво ясно? — в «Тридцати годах в Токио» показано, как сменяли друг друга литературные поколения и как они друг к другу относились. Как с середины 1880-х до японско-китайской войны бал правили «Друзья тушечницы», «Васэда» и лично Мори Огай. Как потом сделали себе имя Идзуми Кёка (недавно выпущенный «Жёлтым двором»), Хигути Итиё и Куникида Доппо. Как бывшие противники Огай и Коё объединились уже против новой волны. Как после русско-японской войны тон стали задавать натуралисты во главе с самим Таямой Катаем и какой отклик они вызывали. И так далее.
Теперь для меня что-то значат имена доброй половины гиперионовских авторов, и завтра я разорюсь на целую стопку новых книг.
А ещё теперь мне не хватает очередной несуществующей книги. В советское время выходила серия «История эстетики в памятниках и документах»; было бы здорово, если бы существовал сборник такого же типа с влиятельными теоретическими работами японских писателей — Фтабатэя Симэя, Цубоути Сёё, Мори Огая, Нацумэ Сосэки, Таямы Катая и других мэйдзийцев.
P. S. Художественных произведений Таямы Катая на русский переведено мало, но одно из главных — «Футон» — вышло как раз в этом году (его можно найти на Яндекс.Книгах). Оттуда, к слову, можно узнать, как было устроено то самое писательское ученичество. Язык у «Футона», если что, лучше, чем у «Тридцати лет в Токио».
Читать далееВ качестве соломинки я несколько слабовольно ухватилась за его эссе и письма. Но из-за полного непонимания контекста, в котором он творил, у меня кружилась голова. Я была вообще не в курсе, кто все те авторы, которых он упоминает (если не считать Мори Огая, Нацумэ Сосэки и Дзюнъитиро Танидзаки), и к какой литературной полемике он отсылает в тех или иных пассажах.
И вот, пока я мучилась из-за своей неосведомлённости, издательство «Гиперион» как раз выпустило мемуары современника Акутагавы — Таямы Катая. И не просто мемуары, а воспоминания о литературной жизни во второй половине эпохи Мэйдзи (1868–1912) и начале эпохи Тайсё (1912–26). То есть — ровно того проводника по незнакомому контексту, который был так мне нужен. Or so I thought.
Сразу скажу: у «Тридцати годов в Токио» есть два не то чтобы неожиданных ограничения, из-за которых я получила не совсем то, чего хотела. Во-первых, Таяма Катай писал преимущественно о тех вещах, с которыми соприкасался лично. Вершину парнаса он при этом не занимал и оглядывать литературное поле с высоты птичьего полёта не всегда мог. Не исключено, что о чём-то он умалчивал и просто из антипатии (такая фундаментальная фигура, как Нацумэ Сосэки, у него блистает своим отсутствием). Во-вторых, писал он не для новичков вроде меня. Для кого — на самом деле вопрос, но материал явно отбирался из предпосылки, что читатель и сам будет знать, как работали какие-то важные вещи. Например, система писательского ученичества.
Но «не совсем то» — всё же не «совсем не то»: при всех оговорках книга в чём-то мне помогла.
Я узнала, что в Японии писательство получило статус профессии в 1880-е годы. Тогда же писатели стали объединяться в группы и выпускать от их имени журналы. Этих групп и журналов насчитывается тьма, и в этой тьме сам чёрт ногу сломит.
За свою жизнь авторы могли создать больше одной группы. Ещё они могли входить сразу в несколько, причём в одну на правах главы, а в другую — рядового участника. Могли и переходить из группы в группу. У некоторых групп были дочерние (скажем, Одзаки Коё, глава «Друзей тушечницы», создал группу «Весна» для своих учеников). В разное время они издавали разные журналы. В ученики к именитым писателям шли в том числе для того, чтобы их произведения приняли в эти журналы. Но журналы и сами имели свойство генерировать вокруг себя группы. Кажется, когда их выпускали уже состоявшиеся авторы или политические движения.
Обо всём этом в книге говорится хаотично (что педантичной мне против шерсти), но много (за что ей спасибо).
Довольно ясно — обманичиво ясно? — в «Тридцати годах в Токио» показано, как сменяли друг друга литературные поколения и как они друг к другу относились. Как с середины 1880-х до японско-китайской войны бал правили «Друзья тушечницы», «Васэда» и лично Мори Огай. Как потом сделали себе имя Идзуми Кёка (недавно выпущенный «Жёлтым двором»), Хигути Итиё и Куникида Доппо. Как бывшие противники Огай и Коё объединились уже против новой волны. Как после русско-японской войны тон стали задавать натуралисты во главе с самим Таямой Катаем и какой отклик они вызывали. И так далее.
Теперь для меня что-то значат имена доброй половины гиперионовских авторов, и завтра я разорюсь на целую стопку новых книг.
А ещё теперь мне не хватает очередной несуществующей книги. В советское время выходила серия «История эстетики в памятниках и документах»; было бы здорово, если бы существовал сборник такого же типа с влиятельными теоретическими работами японских писателей — Фтабатэя Симэя, Цубоути Сёё, Мори Огая, Нацумэ Сосэки, Таямы Катая и других мэйдзийцев.
P. S. Художественных произведений Таямы Катая на русский переведено мало, но одно из главных — «Футон» — вышло как раз в этом году (его можно найти на Яндекс.Книгах). Оттуда, к слову, можно узнать, как было устроено то самое писательское ученичество. Язык у «Футона», если что, лучше, чем у «Тридцати лет в Токио».
13 понравилось173
