Сибиллы, или Книга о чудесных превращениях

В качестве вступления, что называется, навеяло: Клубок из змей, сплетение стеблей, Сюжетов, судеб, стран, людей, Чтоб в город сердца и тоски своей Проникнуть Бесхвостой ящеркой иль мотылем, Скользнуть на Невский сморщенным листом, Иль шнявою, сколоченной Петром, Пришвартоваться. Произведение нечеткого жанра – проза поэта, скучающего по городу своего сердца как по возлюбленному. По возлюбленному, о котором ты компульсивно готов рассказывать всегда (потому как мысли твои постоянно о нем, с ним, ты сам – всегда с ним), но не можешь/не хочешь/не в силах/некому. И тогда восторженно и сбивчиво, перескакивая с темы на тему, с (само)забвением ты можешь распространяться о чем угодно, хоть в малейшей степени с предметом твоей любви связанным, будь то: Пётр I; американские города (как непетербург); Амстердам (как протопетербург); Тынянов; поэты-ленинградцы; конечно, блокада; история создания Кунсткамеры; некая немецкая женщина-ботаник/художник; ее дочь, Доротея Гзель, яростной волею Петра, занесенная в строящуюся столицу и ставшая сотрудницей Петербургской академии наук; метаморфозы и особенности филогенеза насекомых; и пр. Скажу в скобках, что я наивно полагала мизерной вероятность встречи с энтомологическими тонкостями, вплетенными в ткань повествования, где-либо кроме набоковских строк. Ан, нет! И здесь эти бабочки! Однако Полина Юрьевна (П.Ю.), лукаво наносит упреждающий укол, поминая Владимира Владимировича сама. Что подкупает:) Это и не исторический роман, и не художественная литература в чистом виде, и не нон-фикшн. Порой возникает ощущение, что автор словно бы пишет книгу, одновременно - развернутый комментарий к ней, и эссе по ней. Это сопровождается авторским, хочу сказать оригинальным, письмом: пунктуацией, словообразованием, текстообразованием. В повествовании сплетаются, и порой неразделимо, неотличимо следующее: и дневниковые записи Марии Сибиллы Мериан; и речь от лица ее дочери Доротеи, придуманная П.Ю.; и размышления, и воспоминания автора (П.Ю.). Из этого питательного бульона рождается нецельное, но отнюдь не бесцельное повествование человека, волею фатума разлученного с городом своего сердца. И, как за всяким проявлением настоящего чувства, наблюдать за ним интересно, тем более что сделано это талантливо.

Сибилла Мериан — художница, энтомолог, авторка потрясающих ботанических иллюстраций, её имя дало название книге Полины Барсковой* “Сибиллы, или Книга о чудесных превращениях”. Дочь Сибиллы Доротея, тоже художница и ученая, по приглашению Петра I переехала в Петербург и занималась развитием Кунсткамеры. История этих женщин — лишь отправная точка для Полины Барсковой. С них начинаются первые метаморфозы, каких в книге будет много.

Жизнь Доротеи наслаивается на жизнь самой Барсковой, и вот уже авторка перешла к автофикшену. У них с Доротеей, как минимум, из общего — потеря родины, вроде бы и обретение новой, но на самом деле — всегда позиция где-то “между”.

Ещё их объединяет Петербург, когда-то родной, но ставший чужим для автогероини, и чужой, но ставший родным для Доротеи. С Петербургом в книге связана и судьба самого Петра, и жизнь формалиста Тынянова. Можно сказать, Барскова создает свой миф о Петербурге, каких в русской литературе уже очень много.

Книга кажется хаотичной и разрозненной, но на самом деле она тщательно композиционно и идейно выстроена: все, что в ней есть, со всем рифмуется. Линии Сибиллы, Доротеи, автогероини, Петра I, Юрия Тынянова складываются, чтобы рассказать о превращениях, происходящих с или без нашего желания, об утрате родины, себя, своего языка, и об обретении всего заново уже в новой форме.

Проза Барсковой — это проза поэта, непривычная, излишне, может, усложненная, полная недосказанности и намеков. В ней много “слишком” и “чересчур”, поэтому читать её может быть непривычно. В ней многое, что называется, “не для всех”, или для подготовленного читателя, однако снобизма или взгляда свысока не чувствуется, потому что ни на секунду не покидает ощущение, что автогероиня говорит искренне, и делает это тем языком, которым умеет.

*Признана Минюстом РФ иноагентом

Из фрагментов, визуальных образов, лирических отступлений и размышлений о сущности утраты корней, о поиске новой идентичности и переосмыслении себя в контексте изменившегося мира предстает сложная литературная мозаика.

Полина Барскова предпринимает попытку осмыслить метаморфозы как в мире насекомых, так и в жизни людей, через призму жизни и творчества Доротеи Мериан, собственного опыта самопотери и жизни в Америке.

В 1718 году в Петербург приезжает Доротея Мериан, в замужестве Гзель, дочь известной художницы Марии Сибиллы Мериан. Ей предстоит среди чужих голосов, чужих слов стать первой художницей этого города, работать и украшать его первый музей, выучить его первых художников. Её жизнь и творчество становятся своего рода зеркалом для размышлений о переезде, адаптации и самовыражении в новых обстоятельствах.

Через попытку понять, что видела и чувствовала столь далекая от нас женщина, Барскова поднимает главную тему всей книги. Эмиграция. Как болезнь и выздоровление. Как превращение в новое тело. Именно превращение гусеницы в бабочку становится метафорой перемен и адаптации. Все герои этой книги в той или иной степени подвергаются метаморфозам, меняя свои обличья под воздействием обстоятельств.

Диалог с прошлым и настоящим позволяет задать важные вопросы о природе идентичности. Что значит потерять свое место? Как пересоздать себя вдали от привычного? Как опыт другого человека помогает осмыслить собственные переживания? Опыт невидимости жизни иностранки.

«Я пишу эту книжку для нее, для себя и для своих подруг художниц».

Связующим звеном двух историй: Доротеи и Барсковой, становится город. Невозможность увидеть сегодняшний Петербург и приводит писательницу к рождению этого текста. Помимо Доротеи на страницах книги оживает личность Петра I, который постоянно хотел всего и хотел быть всем, и его стремление к познанию и преобразованию мира. А вместе с личностью Петра и его Кунсткамерой предстает судьба писателя Юрия Тынянова. Для Барсковой он — «мозг языка моего личного ХХ века».

Все линии, благодаря превращениям, сливаются в один текст, полный до краев множеством других текстов — «они живут в нем, разрываются и сгорают, как яростные шутихи фейервека».