"Дело Щусева". 1937 год в истории советской архитектуры

Но я ведь для дела оскорбляю, а не для себя.

Многострадальный проект гостиницы «Москва» стал одним большим генератором головной боли для всех, кто над ним работал, и однажды двое из причастных к нему, Савельев и Стапран, решили свалить её целиком на мэтра Щусева. Разозлённые тем, что он стирал их подписи с проектов, и ободрённые поддержкой, оказанной государством разносам и склокам в профессиональной среде на публике, они накатали обиженное письмо в газету «Правда» о том, что Щусев плагиатор, тиран и антисоветчик. К последнему обвинению они проявили меньше всего интереса и скорее всего пристегнули чисто для того, чтобы письмо точно опубликовали. Но естественно, Союз советских архитекторов в первую очередь вцепился именно в него. И понеслась.

Как это поэтично и забавно описывает составитель в предисловии,

В один прекрасный день — то был понедельник, 30 августа 1937 года, — повседневность сталинизма во всей ее неизбежности вошла и в жизнь академика архитектуры А. В. Щусева.

Предисловие в целом колеблется от интересного к забавному и обратно. Там сделано очень громкое заявление: что все давали показания «под пытками», но не физическими, а метафорическими, опасаясь за свою жизнь в атмосфере Большого террора (все, кроме Алабяна, этот жил в какой-то другой атмосфере, видимо). После этого ожидаешь, что обвинения против Щусева будут самыми жёсткими, лживыми и абсурдными: что он сливал чертежи иностранным шпионам, громко рассказывал о том, как мечтает придушить Сталина, избивал еврейских детей и так далее. А по факту по прочтении всех заявлений, статей и стенограмм (самая интересная часть книги) получаешь протокол типичной токсичной атмосферы в творческом коллективе.

Просим Ваших указаний по вопросу о подчистке авторских подписей на проекте. На наш протест А. В. Щусев в присутствии В. А. Дедюхина заявил, что он это сделал «временно», объясняя свой поступок крайне странно — тем, что мы на него жалуемся.

— Относительно самокритики?
— Ее не было.

Он мне говорил, что вы хотите быть со всеми сотрудниками в хороших отношениях, а нужно быть со всеми сотрудниками в плохих отношениях.

Относительно отношения его к людям характерна такая формулировка на заявлении архитектора Сардарьяна: «Уволить Сардарьяна и его каменный мост».

Если вы сами ушли, к вам остается злость, вас будут хаять, а если вас маэстро выгонит, то это ничего, рекомендательную бумажку дадут.

Причём те, кто дают показания, отмечают в Щусеве и плохое, и хорошее, почти никто его не разоблачает, просто рассказывает вещи, которые он говорил или делал, — так, как они выглядели с их стороны. И всё это бьётся с гораздо более поздними и благожелательными воспоминаниями об Алексее Викторовиче, опубликованными уже после смерти Сталина (в частности, там было и про то, что он редко появлялся на стройках и мог вообще в самый неподходящий момент укатить в отпуск и пропасть с радаров, оставив строителей самих разбираться с заказчиком). Так что не думаю, что кто-либо из них гнусно клеветал.

После показаний складывается следующая картина. Щусев — пожилой мастер с непростым характером, который нахватал для своей мастерской на своё имя больше заказов, чем в состоянии был выполнить. Поэтому он прогонял через свои проекты огромное количество подшефной ему молодёжи, по действительно старорежимной схеме, которой промышлял, если не ошибаюсь, и Рубенс: основную часть технической работы делают ученики, а мастер делает изначальные наброски, смотрит за процессом, в конце шлифует и ставит свою подпись. Ни о каком полноценном личном обучении двухсот человек, которые у него работали, не могло быть и речи, сам масштаб работ это не позволял (а ведь главной задачей мастерских была именно подготовка новых специалистов). Кроме того, бухгалтерия велась крайне мутная, по сути Щусев платил в силу своего разумения, кто хорошо поработал, а кто — плохо, поэтому никто не мог быть уверен, сколько получит в этом месяце.

Насчёт антисоветчины — по итогу она сводится к отношению к руководству без пиетета, капиталистической организации работы, стремлению сохранять историческое наследие… и, внезапно, эклектике. То, что Щусев «беспринципный эклектик», ему вменялось в вину неоднократно. Это была самая странная часть обвинения с позиции сегодняшнего дня.

Что касается чисто личных качеств, то судя по многочисленным рассказам, он страдал переменчивостью мнения, принимал на веру сплетни и болезненно на них реагировал, был крайне мнителен.

— Что таких за троцкистов обнаружил Щусев?
— Ну это анекдот, он очень часто просто кричит, совершенно безответственно: «Вот эти мои троцкисты, они мне вечно гадят». <...> Один раз прибегает, кричит, что ему нарочно подсадили шпионов, ему кто‑нибудь скажет, что вот то‑то у вас нехорошо, неудачно, он и примчится и накричит. Поэтому я считаю, что это у него какой‑то старческий заскок. Даже один раз он заявил, что мы тут сядем с ружьем, чтобы на нас не напали.

Опять же, поскольку почти все рассказывали и хорошие стороны работы с ним, портрет рисуется неоднозначный, но вызывающий сочувствие. А потом мы выслушиваем и другую сторону.

Из всех, кто прочел письмо товарищей Савельева и Стапрана о жизни и деятельности архитектора Щусева, лишь один человек не понял смысла того, что было напечатано в «Правде», — то был сам архитектор Щусев.

Показания самого Щусева (именно показания, не письмо, где он опровергал обвинения с доказательствами) — это нечто. Во-первых, все, кто давали показания против него и писали статьи, оказались пьяницами, сумасшедшими, «павианами в человеческой оболочке» и дурачками.

Вы меня кроете, и очень хорошо. Я сам говорю, что мастерская не оправдала себя, но она — лучшая мастерская. Куровский пьяница, и другие пороки, которые я даже не могу назвать при даме, есть у меня в мастерской.

Во-вторых, с одной стороны, он признаёт, что проблемы были, и вообще он сам уже хотел устраниться, а с другой, всё клевета. Лучше всего его отношение выражает вот этот обмен репликами:

— Я ценю очень мнение масс в работе. Если я не прав — пусть массы меня заклеймят, — я готов в ссылку пойти.
— Мнение масс вы читали.
— Они неправы в большинстве. Я все‑таки выше их.

В-третьих, он очень хорошо расписывает, почему сложилась такая атмосфера (к созданию которой, конечно, он был непричастен). Что ему делать, если заказчики хотят именно его проект, а не проект его мастерской? Отказываться от заказов и оставить своих подчинённых без работы, как другие мастерские? И вообще:

Если я не соглашаюсь работать — я саботажник. Если я беру работу — оказывается, я жадный и мне нужны соавторы.

Разумеется, это не оправдывает его манеру приписывать проект целиком себе просто потому, что в соавторах он указывает только тех, с чьим мнением считается. Как и не оправдывает то, как он относился к другим архитекторам. Но почему-то (это очень загадочно) комиссия, активно пинавшая Щусева за отсутствие самокритики, пропустила мимо ушей все критические замечания в адрес высшего руководства. Это притом, что даже прозвучало от одного из руководителей:

— Чем объяснить, что первая очередь не имеет никакого следа в Отделе проектирования в смысле копий и документов, по которым можно было бы навести справки?
— Тем хаосом, который здесь есть.

И весь этот хаос был создан лично Щусевым, судя по всему. Воистину,

Освежающий ветер самокритики ворвался еще далеко не во все закоулки нашей архитектурной жизни…

Конечно, если бы не стояло изначально цели осудить Щусева, закончилось бы максимум выговором и реорганизацией мастерской. Как он сам это отмечает:

И у меня есть вина, но вы должны считать коэффициент привходящих обстоятельств.

Не то чтобы Щусев сильно и долго страдал от последствий всевозможных разжалований и осуждений: уже через год его снова чествовали, сделав вид, что никакой травли не было. В предисловии перебираются версии, почему так вышло и кто вообще травлей руководил изначально и с какой целью, там довольно интересный есть момент с верховным осуждателем репрессий. Я не берусь судить, какая из версий соответствует действительности, мне показалось, что там сработала совокупность факторов и амбиций (плюс как будто бы с элементами банального рэкета), а не какая-то одна линия планомерно гнулась. Но бог его знает.

Короче говоря, это крайне интересный сборник, очень хорошо раскрывающий процесс работы мастерской Щусева с чисто человеческой стороны. Довольно актуальный в том плане, что взаимоотношения сотрудников и начальства мало меняются. И всё так же в рабочих конфликтах зачастую каждый себя считает жертвой и главным благодетелем, а другого — злодеем, и никто не хочет нести ответственность за провалы. Просто вот для сравнения показания сотрудников и Щусева:

Почему уходили? Видимо, причина одна и та же, что если выходит проект хорошо у помощников, то Щусев старался свою роль в нем переоценить, и наоборот, если проект браковался, хотя была подпись Щусева, он себя выставлял в роли консультанта.

От меня требуют так, что если плохо, то Щусев виноват, а если хорошо, то помощники сделали.

Жалко, что всё это вскрылось исключительно по политизированным причинам, но в то же время хорошо, что у нас остались такие яркие документы эпохи. Я бы почитала аналогичные показания и про работу во всех остальных мастерских, уж больно материалы увлекательные. Особенно если будут так же красиво оформлены.

P. S. Не знаю, можно ли это назвать минусом подготовки издания, учитывая, что нет в этом уверенности, но у меня сложилось впечатление, что местами стенограммы даются не в хронологическом порядке, возможно не только в книге, но в архиве или вообще в деле (там ведь есть датировка и порядок листов). Потому что не раз так было, что дающего показания просят прокомментировать фразу Щусева, которая впервые упоминается позднее другим человеком.

Фото страниц

Печать в книге чёткая, фотки стали мыльными при уменьшении.