Две Ревекки

Повесть Михаила Алексеевича Кузмина (1872–1936) "Две Ревекки" считалась утраченной, но в 2024 году рукопись была обнаружена в московском архиве. Сюжет этой повести, написанной в 1917–1918 годах, составляют описания отношений внутри любовного квадрата. Другие ее важные темы: мистическая связь между именем и участью и "смерть от воды", которой опасался автор.

Рейтинг LiveLib

4,1

23 оценки

5
57%
4
26%
3
13%
2
0%
1
4%

Ваша оценка

Прочитали 28Хотят прочитать 18

Рецензии

AliceLo
23 октября 2025
Повесть М. Кузмина «Две Ревекки» считалась утерянной более ста лет, но внезапно нашлась год назад в Московском архиве и незамедлительно издана. В руки мне эта тоненькая книжка попала практически случайно, причём фамилия автора мне была незнакома. Оказалось, что произведение это – из разряда скрытых жемчужин, которым есть чем удивить читателя.
«Две Ревекки», как и любая хорошая классика, вещь многоуровневая. Не будем сильно торопиться и рассмотрим для начала то, что лежит практически на поверхности. Эта повесть рассказывает историю любви. Перед нами любовный квадрат — если верить вступительной статье, для Кузмина дело обычное. Молодой человек любит молодую девицу, которая любит одного слишком серьёзного офицера, который её любит, но того молодого человека ещё любит другая девушка, которая ради его любви соблазняет офицера, дабы очистить любимому путь. Короче: «Да она не может любить меня! — Да я люблю тебя!» Но нет, никакой мелодрамы и наматывания соплей на кулак. «Две Ревекки» больше напоминает лайт-версию «Венеры в мехах», из которой вытряхнули всё, что касается сексуальности.
Кузмина интересуют (в отличие от Захер-Мазоха) не гендерные отношения, а жертвенность и тема власти. Стоит заметить, что тут никто не может добиться взаимных чувств (либо добивается, но из-за мнительности этого не замечает), и это позволяет объектам влюблённости вставать в позицию манипулятора и крутить влюблёнными, как заблагорассудится. Равнодушие или по крайней мере отсутствие глубокого чувства приглушает и совесть, и эмпатию, а влюблённая сторона, в свою очередь, добровольно отдаёт «в аренду» объекту страсти свою добрую волю, таким образом легитимизируя использование себя другим человеком.
Всё это замечательно, но ещё не так интересно, как образ самой Ревекки. С остальными героями всё ясно: так или иначе литература пестрит их аналогами. Но Ревекка — другое дело. Сложно понять, где заканчивается она сама, а где начинается образ, который она хочет транслировать тем или иным людям, одновременно же все её роли — это то, что они сами хотят видеть. Она и сама намекает, что за ней, может, и нет никакой реальной личности, по крайней мере, такие мысли у героини мелькают. Иными словами, перед нами, кажется, актриса. Не по профессии, а как типаж. Но в том-то и дело, что кажется. «Когда я — не я, когда я — не Ревекка, мне нравится быть той, которой меня хотят видеть», — говорит она Травину, главному герою, и эти слова дают ключ к пониманию и её самой, и идеи, которую сообщает Кузмин. Намеренно или по совпадению писатель вторит Юнгу, обнаруживая вот это различие между социальным образом человека и его «я». Просто Ревекка как никто из её окружения осознаёт и признаёт нетождественность «я-Ревекки» и «Ревекки для других».
Но есть ещё одна идея, которую эта удивительная девушка несколько раз повторяет в повести несколько раз: «Каждый носит то имя, которое заслуживает» (цитирую по памяти). Иначе, имя имеет значение и соответствует душе её носителя. Для полноты картины нужно вспомнить и непрестанные восклицания Травина: «Это всё литература!» В том смысле, что Ревекка и её поведение слишком часто выглядит так, будто она отыгрывает героиню какого-нибудь романа (чего она, кстати, отнюдь не отрицает). Бог его знает, насколько Кузмин понимал, что он сделал, но «Две Ревекки» — это что-то очень близкое к металитературе. То есть, тут он показывает, как вообще работает художественное произведение.
Ревекка ведь, рассуждая об именах, ведя себя точно литературная героиня, как бы поднимается над текстом, осознаёт, своё нахождение в тексте. Может быть, смутно, интуитивно, но понимает. Говорящих имён в жизни не бывает, но в художественном вымысле они возможны и служат для раскрытия психологического потрета персонажа. Травин, Стрёмин, Яхонтова — всё говорящие фамилии, соответствующие их персонажам: скромный и романтический юноша, сухой и строгий вояка, красивая и богатая девица. А Ревекка — Ревекка явилась из прошлого Травина. Первая Ревекка, как уверяла его одна знакомая, умерла для него (sic). Вторая, услышав этот рассказ, нашла значение своего имени. Получается такое контекстуально говорящее имя. Ни один из персонажей, кроме собственно Ревекки, будучи именно что героем книги, не способен осознать тождественность своего имени (ладно, фамилии) и своего характера. Конечно, при таком раскладе Травин все «чудачества» рыжей немки с возмущением называет «литературой»! хотя он сам куда более литературен, нежели эта самая Ревекка. И всё же возникновение этого контекста — рассказа из прошлого Травина (который, кстати, его поклонница, подзабыв об источнике, путает с художественным текстом и огорчается, узнав, что ошиблась) и его отчасти возвышает над текстом, что-то искажается, преломляется, когда он слышит это имя: Ревекка; когда он приравнивает ту, покойную, Ревекку и Ревекку Штек, свою соседку.
По зрелом размышлении именно вот эта, возможно, полуосознанная металитературность и кажется такой удивительной для произведения, созданного в далёких 1917-18-м. Ещё поразительнее та естесственность, та лёгкость, с которой Кузмин это реализовал. Но и даже если не брать в расчёт эту необыкновенную структуру «Две Ревекки» — это ещё и хорошее исследование природы власти в любовных взаимоотношениях.
Это было моё первое знакомство с Кузминым. Непреднамеренное, но оставившее об авторе самое приятное впечатление.
9/10
Читать далее
6 понравилось
84