Выбор воды

Официальная аннотация обещает нам «романтичное путешествие 35-летних эскапистов, убегающих от себя». Увы, книга вообще не об этом.

Давайте называть вещи своими именами. Главная героиня Кира — никакой не эскапист. Перед нами глубоко страдающий человек с махровым, декомпенсированным обсессивно-компульсивным расстройством (ОКР) и тяжелейшим расстройством пищевого поведения (РПП), переходящим в анорексию и психосоматическую рвоту. Она возит в чемодане гниющие кости съеденных животных, делит мир исключительно по принципу «ест мясо или нет» и устраивает дикие ритуалы на европейских озерах.

Если вы имеете, хоть малейшее понятие о психотерапии, то вместо  текста перед вами развернется стандартная  клиническая картина там, где она есть. И эта клиническая картина размазана по всем страницам книги, но увы, она совершенно недостоверна. Автор пытается убедить нас, что тяжелейший психоз героини развился из-за того, что в детстве отец пожарил карпа, который жил у нее в ванне. Извините, но психика так не работает. Чтобы запустить лавину таких разрушительных симптомов, как у героини, нужен тектонический сдвиг, глубочайшая психологическая травма или органическая патология, а не рядовой случай из жизни семьи рыбака. У половины советских детей в ваннах жили предновогодние карпы, но мы выросли здоровыми людьми, любящими мясо и умеем сострадать животным.

Самое раздражающее в романе — это откровенная попытка автора  объегорить читателя и скрестить бытовой реализм с поэтической притчей. Героиню помещают в абсолютно реальные декорации (Лиссабон, Норвегия, таможня, поезда), из-за чего читатель подсознательно ждет реалистичной психологии. А вместо нее получает картонный конструкт. Автор занимается романтизацией и поэтизацией ментальных расстройств. Нам навязывают сочувствие к Кире, выдавая ее опасные для жизни симптомы за «изящное страдание», «поиск смыслов» и «боль поколения». Это самый настоящий интеллектуальный снобизм и газлайтинг читателя.

Я прекрасно понимаю метафоризацию истории. Мешок с вонючими костями - материализованный груз прошлого и чувство вины. Рвота - соматизация душевной боли. Героиню рвет от мяса не потому, что она «анорексичка», а потому что ее тошнит от самой себя и от реальности. Эта физиологическая реакция тела, как символ того, что человек «не может переварить» какую-то правду или событие. И самый главный секрет истории - это реквием по отцу. Вся эта безумная тяга к воде, рекам и озерам — это скрытый, зашифрованный процесс горевания по рано умершему отцу. Попытка утопить кости рыб и животных — это подсознательное желание «вернуть» ему то, что принадлежало его стихии, задобрить его память, излечиться от травмы потери. Говорить об этой боли напрямую Кире так невыносимо, что ее психика сместила акцент на этот безумный ритуал с костями. Но в рамках предложенного реалистичного сеттинга все это выглядит слишком искусственно. И если вы не проглотили этот крючок и не зашлись в экстазе от этих «глубоких метафор» — не переживайте, с вами всё в порядке. У вас просто сработал здоровый иммунитет против фальши.

История просто шита белыми нитками. Реальное ОКР — это ад и рутина, а не романтичные прогулки по Словении. Героине нужен не билет до озера Бохинь, а хороший психиатр и рецепт на нейролептики.

Не рекомендую тем, кто ждет от книги глубокой психологической драмы. Перед нами красивая, но, увы, искусственная конструкция, где метафора так и не смогла подружиться с базовой логикой человеческих поступков.

Вообще ничего не ждала от книги, но запомнилась интересная, никогда не слышанная раньше фамилия писательницы. Особенно в "Долгой прогулке", но и в других играх с рандомом часто попадались современные российские книги двух типов: самокопание с мысленным монологом и сплошной беспросветный тлен с чернухой. К моей радости в этой книге самокопание в тлен не переходит. Она по настроению и текучести схожа с некоторыми рассказами из "Овсянок" Дениса Осокина. Были и другие, но именно сейчас не вспоминаются. Книги похожи настроем и пейзажностью. Редкое явление: роман Галы Узрютовой вообще без секса, с умеренным и сдержанным употреблением спиртного. Текст созерцательный, культурный, медитативный. Аннотация указывает на "поколение тридцатипятилетних", но не нынешних, к коим принадлежу и я. Главной героине Кире 36 лет в 2018-м году, её поколение лет на пять-семь старше нас. Они помнят Союз и чётче запечатлели 90-е. Воспоминания тут будут, но без подчёркивания "лихости" времени. Волжских жителей кормила река, нас кормили лес и наши маленькие, по сравнению с "матерью рек русских", северные реки. Многое в романе отдано еде, отношению к поглощению когда-то живой плоти. У Киры дело не в вегетарианстве и не в навязанных убеждениях. Кира выталкивает из себя невысказанное, бежит вдоль рек озёр и по берегам морей, бежит от чего-то неосознаваемого или к чему-то. Встреченный на берегу словенского озера англичанин тоже убегает, но другими способами. Есть в книге и вегетарианство, показной его характер у одного из персонажей высмеян. В стремлении избавиться от чего-то Кира побывала на берегах разных европейских стран. Чистым от гонки за неизвестностью остался лишь Тихий океан во Владивостоке. Тихий океан случился с Кирой до угнетающих её событий. Пробегая, Кира знакомится с разными по нациям людьми, даёт им облегчить душу, а некоторым развязать узлы прошлого и через поступки. У всех персонажей нелады с объективным или субъективным прошлым, но такие, не до загонов и слома психики. Катарсис наступает не у всех, но некоторым везёт. P.S. Так и не поняла, куда Любка "с караванщиками" звала мать Киры каждый сентябрь, а та несколько лет отказывалась. Но и для неё наступило освобождение.

Кире 35 лет, она вегетарианка и не может найти себе места в этом мире. Хотя формально Кира не может найти места не себе, а костям. Костям животных, съеденных Кирой до того, как она стала вегетарианкой. Хотя это тоже формально, а правильнее будет сказать - до того, как Киру начало тошнить от мяса. Вот эта формальность и условность во всем заставляет питать к Кире неприязнь буквально с первых страниц книги, хотя, наверное, правильнее было бы питать к ней сочувствие. Это было бы в духе “поколения 35-летних эскапистов” из аннотации, с первых нот определяющих абьюз и токсичность и старающихся их избежать. Но я ничего не могу с собой поделать: меня тошнит от Киры так же, как Киру тошнит от мяса.

Тошнота вообще стала лейтмотивом этой книги: Киру выворачивает на крыше небоскреба в Любляне после гамбургера с кониной и вообще всякий раз, когда она предпринимает попытку положить в свой желудок что-то мясное. А попыток этих у нее очень много. Именно это и делает ее вегетарианство каким-то неискренним. Она не ест мясо не из убеждения, а потому, что не может его есть, хотя убеждения затем накручиваются поверх этой неспособности и даже позволяют Кире преуспевать в журналистской профессии. Она работает в издании, посвященном вопросам вегетарианства и мотается по всей Европе, рассказывая о тематических акциях и инсталляциях. Кира кажется себе очень принципиальной. Она развелась с мужем, потому что тот ел мясо. “Ещё до этого даже с мужем развелась – он мясо ел. Думала, смогу не обращать внимания. Он честно пытался отказаться от мяса, а потом стал притворяться: ел в кафе, чтобы я не видела. В общем, он всего этого не выдержал, а там уже не выдержала я. Он жарил котлеты, а я с ума сходила от запаха. Когда мы целовались, мне казалось, что все эти мёртвые животные переползают из его рта в мой."

Употребление мяса собеседником для нее в принципе является веским поводом в одностороннем порядке прервать коммуникацию. Но когда Кира видит в садовых кустах решетку от гриля, с остатками жареных кусочков, она набрасывается на нее, как полоумная: "Может я смогу есть мясо, и меня не будет тошнить? Я опьянела от вкуса и оторвала ещё один засохший кусок. Оно никогда не должно кончаться. Этот вкус должен быть вечным."

Возникает ощущение, что у Киры конфликт не с мясом, а с самой собой, а вегетарианство тут не более чем метафора. Она ищет себя, пытается сепарироваться от своего детства (отец был рыбак, а она не ест даже рыбу), пытается разрешить внутренние противоречия, бередящие ее душу, через что-то осязаемое, физическое - через еду.

В попытках отделить себя от мяса, Кира решает устроить ему торжественные похороны. В формате утопления. Каждый раз, когда она приезжает в командировку туда, где есть какой-то необычный водоем, она хочет выбросить там мешок с собранными костями съеденных животных. Но каждый раз что-то мешает - то надоедливые туристы в Норвегии, то нечаянная собеседница в Венеции, то еще что-то. И Кира продолжает и продолжает носить за собой пованивающий мешок, а ее хаотичные рабочие командировки становятся фоном повествования. Это, как по мне, тоже метафора. Кира ищет не место костям, Кира ищет место себе самой - и не знает, где оно. Она вообще натура сложная: одновременно со всеми и только сама с собой. Она мастер спонтанных уличных диалогов с незнакомыми людьми, но в тоже время никого не подпускает к себе близко. Как будто боится неправильно расставить границы, потому что не чувствует их. А не чувствует, потому что не знает себя и в попытках понять периодически погружается в воспоминания о детстве, прошедшем на главной реке ее жизни - Волге. Единственной, кажется, большой воде, где она ни разу не пыталась утопить свой треклятый мешок.

Это тот случай, когда так и не удалось понять - понравилась мне книга или нет. Скорее, мне не понравилась героиня, зато тут было достаточно мыслей, которые показались глубоки и даже мудрыми.

Например вот:

“То, как человек тянется к месту, в котором он уже был, напоминает то, как он хочет вернуться в молодость. Есть места, где он не был, – есть года, которые он не прожил, – но страх новых мест, как и страх новых лет, заставляет возвращаться туда, где уже был”.

Или вот, из этой же темы:

“Лучшее в молодости – это непрожитость."

Или вот, о том, почему нам становятся так дороги совсем обычные вещи:

“Исписанные прописи и тетради нельзя было выбросить, потому что это были не слова – а слова, которые училась писать я. В мешках лежали не сандалии – а сандалии, в которых училась ходить я. Не игрушки – а друзья, с которыми впервые заговорила я. Не платье – а платье, в котором впервые сфотографировали меня."

Эти наблюдения Киры делают ее человечнее, понятнее и даже уменьшают неприязнь, впрочем, не до того, чтобы она перешла в сочувствие. Но, возможно, если герой вызывает отрицательные эмоции, то это тоже хорошая работа автора, потому что хуже всего герои, которые не вызывают никаких эмоций вообще.