Цитаты из книги Бабье царство

• Что вы смеетесь? - спросила она, заметив на его лице улыбку.
• Я внизу был и слышал, как вы шутили насчет Пименова... - сказал он и прикрыл рукой смеющийся рот. - Посадить бы его давеча обедать с Виктором Николаевичем и с генералом, так он помер бы со страху. - У Мишеньки задрожали плечи от смеха. - Он и вилки, небось, держать не умеет. Смех лакея, его слова, пиджак и усики произвели на Анну Акимовну впечатление нечистоты. Она закрыла глаза, чтобы не видеть его, и, сама того не желая, вообразила Пименова обедающего вместе с Лысевичем и Крылиным, и его робкая, неинтеллигентная фигура показалась ей жалкой, беспомощной, и она почувствовала отвращение. И только теперь, в первый раз за весь день, она поняла ясно, что все то, что она думала и говорила о Пименове и о браке с простым рабочим, - вздор, глупость и самодурство. Чтобы убедить себя в противном, преодолеть отвращение, она хотела вспомнить слова, какие говорила за обедом, но уже не могла сообразить; стыд за свои мысли и поступки, и страх, что она, быть может, сказала сегодня что-нибудь лишнее, и отвращение к своему малодушию смутили ее чрезвычайно. Она взяла свечу и быстро, как будто ее гнал кто-нибудь, сошла вниз, разбудила там Спиридоновну и стала уверять ее, что она пошутила.

• Дуся моя, а за что вы меня оштрафовали?
• Как? Когда?
• Я к празднику не получил от вас наградных.

• Должно быть, Назарыч забыл, - сказала она. - Но это не поздно поправить.

• Merci, - сказал он и поцеловал ей палец.

-

• Сама виновата, мать. Все ждешь благородных да образованных, а шла бы за своего брата-купца.
• Купца не нужно! - сказала тетушка и встревожилась. - Спаси, царица небесная! Благородный деньги твои промотает, да зато жалеть тебя будет, дурочка. А купец заведет такие строгости, что ты в своем же доме места себе не найдешь. Тебе приласкаться к нему хочется, а он купоны режет, а сядешь с ним есть, он тебя твоим же куском хлеба попрекает, деревенщина!.. Выходи за благородного.

• Не надо купца, не надо! А заведешь в доме купца, пойду в богадельню!

• Девка ты красивая, здоровая, крепкая, -сказала Жужелица Анне Акимовне. - Только я никак не пойму, мать, для кого ты себя бережешь.
• Что же делать, если никто не берет?
• А, может, дала обет остаться в девах? -продолжала Жужелица, как бы не слыша. - Что ж, хорошее дело, оставайся... Оставайся, - повторила она, внимательно и ехидно глядя себе в карты. - Тэк, брат, оставайся... да... Только девы, преподобные-то эти самые, разные бывают, -вздохнула она и пошла с короля. - Ох, разные, мать! Одне, действительно, блюдут себя словно монашенки и ни синь пороха, а ежели какая и согрешит часом, то измучится вся, бедная, и осуждать грех. А вот другие девушки и в черных платьях ходят, и саваны себе шьют, а сами-то втихомолку старичков богатеньких любят. Да-а, канареечки мои. Иная шельма околдует старика и властвует над ним, голубушки мои, властвует, кружит его, кружит, а как набрала побольше денег да выигрышных билетов, так и заколдует до смерти.

• Дайте же мне, наконец, сказать! - говорила она. - Для себя лично я не понимаю любви без семьи. Я одинока, одинока, как месяц на небе, да еще с ущербом, и, что бы вы там ни говорили, я уверена, я чувствую, что этот ущерб можно пополнить только любовью в обыкновенном смысле. Мне кажется, что эта любовь определит мои обязанности, мой труд, осветит мое миросозерцание. Я хочу от любви мира моей душе, покоя, хочу подальше от мускуса и всех там спиритизмов и fin de siиcle... одним словом, - смешалась она, - муж и дети.
• Замуж хотите? Что ж, и это можно, - согласился Лысевич. - Вам все нужно испытать: и замужество, и ревность, и сладость первой измены, и даже детей... Но торопитесь жить, торопитесь, милая, время уходит, не ждет.

• Уж давно отзвонили! Наказание господне, и к шапочному разбору не поспеете! Вставайте!
• Две лошади бегут, бегут... - сказала Анна Акимовна и проснулась; перед ней со свечой в руках стояла ее горничная, рыжая Маша. - Что? Что тебе?
• Обедня уже отошла! - говорила Маша с отчаяньем. - Третий раз бужу! По мне хоть до вечера спите, но ведь сами приказали будить!

• Хорошо, Маша... Через три минутки... -сказала Анна Акимовна умоляющим голосом и укрылась с головой.

• Вот отдам этому Чаликову, - решила она. - Посылать не стану, лучше сама свезу, чтобы не было лишних разговоров. Да, - рассуждала она, пряча в карман полторы тысячи, - посмотрю и, пожалуй, девочек куда-нибудь пристрою.

• Я, милая, давно уж ничего не читал, - сказал он, когда она попросила его рассказать что-нибудь. - Впрочем, иногда читаю Жюля Верна.
• А я думала, что вы расскажете мне что-нибудь новенькое.
• Гм... новенькое, - сонно пробормотал Лысевич и еще глубже забился в угол дивана. - Вся новенькая литература, милая моя, для нас с вами не подходит. Конечно, она должна быть такою, какова она есть, и не признавать ее - значило бы не признавать естественного порядка вещей, и я признаю ее, но...

• Вся новенькая литература, на манер осеннего ветра в трубе, стонет и воет: "Ах, несчастный! ах, жизнь твою можно уподобить тюрьме! ах, как тебе в тюрьме темно и сыро! ах, ты непременно погибнешь, и нет тебе спасения!" Это прекрасно, но я предпочел бы литературу, которая учит, как бежать из тюрьмы. Из всех современных писателей я почитываю, впрочем, иногда одного Мопассана. - Лысевич открыл глаза. - Хороший писатель, превосходный писатель! - Лысевич задвигался на диване. - Удивительный художник! Страшный, чудовищный, сверхъестественный художник! - Лысевич встал с дивана и поднял кверху правую руку. - Мопассан! - сказал он в восторге. - Милая, читайте Мопассана! Одна страница его даст вам больше, чем все богатства земли! Что ни строка, то новый горизонт. Мягчайшие, нежнейшие движения души сменяются сильными, бурными ощущениями, ваша душа точно под давлением сорока тысяч атмосфер обращается в ничтожнейший кусочек какого-то вещества неопределенного, розоватого цвета, которое, как мне кажется, если бы можно было положить его на язык, дало бы терпкий, сладострастный вкус. Какое бешенство переходов, мотивов, мелодий! Вы покоитесь на ландышах и розах, и вдруг мысль, страшная, прекрасная, неотразимая мысль неожиданно налетает на вас, как локомотив, и обдает вас горячим паром и оглушает свистом. Читайте, читайте Мопассана! Милая, я этого требую!

Лысевич докурил сигару и, покачиваясь от сытости, пошел за Анной Акимовной в ее кабинет. Укромные уголки с фотографиями, веерами на стенах и с неизбежным розовым или голубым фонарем среди потолка он не любил, как выражение вялого, неоригинального характера; к тому же, воспоминания о некоторых его романах, которых он теперь стыдился, были у него связаны с этим фонарем. Кабинет же Анны Акимовны с голыми стенами и безвкусною мебелью ему чрезвычайно нравился. Ему было мягко и уютно сидеть на турецком диване и поглядывать на Анну Акимовну, которая обыкновенно сидела на ковре перед камином и, охватив колени руками, глядела на огонь и о чем-то думала, и в это время ему казалось, что в ней играет мужицкая, староверская кровь.

• Вот возьму и выйду замуж! - сказала она, сердито глядя на его сытое, довольное лицо. - Выйду самым обыкновенным, самым пошлым образом и буду сиять от счастья. И, можете себе представить, выйду за простого рабочего человека, за какого-нибудь механика или чертежника.
• И это не дурно. Герцогиня Джосиана полюбила Гуинплена, и это ей позволяется, потому что она герцогиня; вам тоже все позволяется, потому что вы необыкновенная. Если, милая, захотите любить негра или арапа, то не стесняйтесь, выписывайте себе негра. Ни в чем себе не отказывайте. Вы должны быть так же смелы, как ваши желания. Не отставайте от них.
• Неужели меня так трудно понять? - спросила Анна Акимовна с изумлением, и глаза ее заблестели от слез. - Поймите же, у меня на руках громадное дело, две тысячи рабочих, за которых я должна ответить перед богом. Люди, которые работают на меня, слепнут и глохнут. Мне страшно жить, страшно! Я страдаю, а вы имеете жестокость говорить мне о каких-то неграх и... и улыбаетесь! - Анна Акимовна ударила кулаком по столу. - Продолжать жизнь, какую я теперь веду, или выйти за такого же праздного, неумелого человека, как я, было бы просто преступлением. Я не могу больше так жить, сказала она горячо, - не могу!

• Честь имею поздравить вас, Анна Акимовна, с высокоторжественным праздником Рождества Христова.

• Да, надо сознаться, наша филантропия бесполезна, скучна и смешна. Но ведь тоже, согласитесь, нельзя сидеть сложа руки, надо делать что-нибудь. Например, что делать с Чаликовыми?

• У вас небось все тело болит от работы, а вы меня провожаете, сказала она, спускаясь по лестнице. - Идите домой.

• Благополучно праздника встретить!

• Вы давно у нас служите? - спросила она громко, не оборачиваясь к нему.
• С девяти лет. Я еще при вашем дяденьке определился.
• Как, однако, давно! Вот дядя и отец знали всех служащих, а я почти никого не знаю. Я вас видела и раньше, но не знала, что ваша фамилия Пименов.

• Ох, эта бедность! - вздохнула она. - Творим мы добрые дола и в праздники, и в будни, а все толку нет. Мне кажется, что помогать таким, как этот Чаликов, бесполезно.
• Конечно, бесполезно, - согласился Пименов. - Сколько ни дайте, все пропьет. А теперь всю ночь муж и жена будут отнимать друг у дружки и драться, - добавил он и засмеялся.