Почти четверть столетия я была оторвана от людей и нормального хода жизни, чтобы в 1904 году вновь попасть в общий людской поток. Удивительно ли, что я испытала глубокое потрясение.
Третья часть воспоминаний начинается там же, где заканчивается вторая: Вера Фигнер выпущена из Шлиссельбурга и теперь должна как-то найти для себя место в мире.
И в то время, как, при сохранившемся старом государственном строе, весь лик России, вся внутренняя жизнь ее преобразилась, изменились нравы, потребности и масштаб общественной деятельности, возникли новые партии и группировки, и новые {6} программы завоевали умы,-- я, в одинокой камере крепости, оставалась в неподвижности, как лежит мертвый камень вдали от берегов многоводной реки, передвинувшей свое русло.
Сперва ее отправили в ссылку в Архангельск, в отдаленный посад Нёнокса; там и сейчас живет меньше тысячи человек. Южное побережье Северного Ледовитого океана, что тут скажешь. Однако и в ссылке, вдали от больших городов и политической жизни, она все равно не была забыта: к ней наведывались ссыльные, подолгу с ней жили сестры, она могла получать информацию о том, как обстоят дела в революционном движении. Позднее она перебралась в Казанскую губернию и наблюдала там лично состояние народного образования и настроения крестьян:
Общее впечатление, полученное от деревни, в которую я попала, было таково, что она осталась по отношению к уровню культуры в том же положении, в каком она была в Саратовской губернии в 1878 году, когда с сестрой Евгенией я жила там с идейной целью. В ней не была совершена самая элементарная подготовительная работа: не существовало контингента хотя бы вполне грамотных людей, т. е. таких, которые ясно понимали бы читаемое и могли бы вразумительно читать вслух другим. Деревня представлялась косной, равнодушной и неподвижной, между тем как в центрах события сменялись быстрой чередой: происходила всеобщая забастовка, объявлялся манифест 17 октября, происходили демонстрации. Но деревня была далека от политики: она не получала и не читала газет и, за отсутствием их, о манифесте и слыхом не слыхала.
После этого она какое-то время жила в Нижнем Новгороде, пытаясь совладать со своими расстроенными нервами, а затем снова вернулась в Казанскую губернию, теперь уже как благотворительница. Это оказалось очень тяжелым опытом.
Я была новичком в деле филантропии. Только пустота и бесцельность жизни заставили меня взяться за нее. Прежде, когда с революционными целями, но мирными средствами я отправлялась с сестрой в деревню, в Саратовскую губернию, чтобы служить в земстве, у нас было решено в экономическом отношении стать с крестьянами более или менее на равную ногу и ни в каком случае не являться для них источником материальных выгод. Мы хорошо знали, что в этом заключается величайшая опасность для нас, как людей привилегированного класса. Мы знали, как много лжи возникает в сношениях с крестьянином, если он видит перед собой человека богатого, "барина", на счет которого можно поживиться.
Дальше - отъезд за границу и попытка вернуться в партию. Чрезвычайно интересны страницы, посвященные Азефу, Савинкову и прочим членам партии в то время, и вообще всей этой истории с провокацией и ее разоблачением. Да и в принципе она встречалась со многими известными политическими деятелями, например, одна из глав посвящена Кропоткину.
В главе "С горстью золота" я описала свою первую после Шлиссельбурга попытку войти в жизнь. Тогда, в деле оказания помощи голодающим, я потерпела духовную неудачу, принесшую мне много огорчения. Вступление в партию с.-р. было второй попыткой найти место в жизни. И вот теперь, через полтора года после сделанного шага, я снова оказалась перед пустотой, с душой, еще более отягощенной, чем в 1906 году. Тогда -- была филантропия, и были разбиты понятия о шоколадном мужике. Теперь нечто несоизмеримо большее -- революция, с которой всю сознательную жизнь я была кровно связана. Чуть-чуть оправившись, я бросилась в организацию, из членов которой, кроме нескольких старых друзей, разделенных со мной пространством, знала только двух -- Савинкова и, мельком, Гершуни. И через 18 месяцев поняла и почувствовала, что среди них я лишняя, и что ни они со мной, ни я с ними не можем слиться...
Позднее она занималась агитацией и пропагандой, основала общество политическим заключенным в русских тюрьмах. С началом войны вернулась на родину. Заканчивается повествование на Февральской революции.
Чрезвычайно интересная книга.
7 понравилось
