В то же время. Эссе и выступления

В этом эссе Сонтаг вступает в своеобразный диалог с Вирджинией Вулф и её книгой "Три гинеи". Она расширяет размышления писательницы об истоках войн и силе военной фотографии, задаваясь вопросами, что именно демонстрируют подобные снимки, как и для кого.

Фотографии зверств могут вызвать противоположные реакции. Призыв к миру. Призыв к мести. Или просто ошеломление оттого, что в мире непрерывно творятся ужасные вещи.

История военной фотографии началась с Крымской войны: британское правительство, чтобы как-то смягчить тревожные сообщения в газетах, предложило Роджеру Фентону, известному фотографу, "создать более благоприятное впечатление о непопулярной войне." Поначалу войну демонстрировали как "чинную мужскую вылазку на лоно природы": тихие пасторальные картинки, прославление жертвенности солдат. Да и развитие фототехники того времени позволяло лишь долгие постановочные кадры, а не мгновенные снимки. Освещались и Гражданская война в Америке, и Первая мировая, однако по техническим же причинам показывали их не "в моменте."

Первой войной, "освещавшейся" по-новому, была гражданская война в Испании.

О публикуемых с неё фотографиях и пишет Вулф в своей книге. А Сонтаг, в свою очередь, размышляет о том, что война должна быть "популярной", чтобы попасть в фокус мировой общественности и на первые полосы солидных изданий. Кровопролитное столкновение 1930-х годов между Боливией и Парагваем забыто, а противостояние в Испании широко освещалось, поскольку за ним стоял более масштабный конфликт.

Война, которую вёл Франко, считалась варварской, но десятилетием ранее в Марокко на те же применяемые им методы европейское сообщество смотрело сквозь пальцы. Оно было потрясено истреблением мирного населения Испании с воздуха, но почти не обращало внимания на воздушные налёты европейцев на колонии и, например, бомбёжки иракских деревень Королевскими ВВС в начале 1920-х годов.

Какие зверства из непоправимого прошлого мы считаем себя обязанными увидеть?

Сонтаг размышляет о двоякости восприятия военных изображений – как фотодокумента и как предмета искусства. Из-за своей компактности в выхватывании и сохранении момента фотография способна заслонить собой другие виды памяти. Это её специфика, о которой стоит помнить.

То, что называется коллективной памятью, – не воспоминание, а договоренность: вот что важно, вот история того, как все происходило, и фотографии закрепляют эту историю в нашем сознании.

Но где же проходит этическая граница того, что допустимо показывать? Погибшим "своим" из уважения закрывают лица, но "враг" остаётся открыт миру. Щадят чувства родственников, при этом забывая, что у тех, "варваров", тоже могут быть близкие. Что испытывают они, глядя на фотографии своих любимых, объявленных врагами "цивилизованного" мира? Этичность заканчивается, когда начинается "варварство"?

Ужас и насилие принято показывать всегда где-то там, в отсталых непросвещённых частях мира, где трагедия как будто неизбежна. Сильно ли это отличается от ярмарочных демонстраций "экзотики", распространённых в эпоху до фотографии? А сетования на превращение новостей в зрелище, на зачерствение публики – не оказываются ли они, при ближайшем рассмотрении, показателем привилегированности: я могу выключить страшную реальность из своей жизни, просто переключив канал, просто перелистнув страницу, просто перестав быть "зрителем чужих мук."

И по привычке ли, от равнодушия ли люди отворачиваются от страшных изображений? Есть в этом желании закрыть глаза и доля страха, и пассивность, и апатия: "Я ничего не могу с этим поделать." Но не могут ли быть взаимосвязаны "наши" привилегии и "их" страдания?

фотография не обязана ликвидировать нашу неграмотность в истории и в том, что касается страданий, которые она выбрала для показа. Эти изображения всего лишь предлагают обратить внимание, задуматься, выяснить, чем оправдывают необходимость массовых страданий те, у кого сила? Кто устроил то, что здесь показано? Кто за это в ответе? Простительно ли это? Неизбежно ли? Надо ли исправить то положение дел, которое мы до сих пор считали приемлемым? При всем этом надо понимать, что моральное негодование, как и сочувствие, сами не определят стратегию действий.

С удовольствием бы почитала дополнение мыслей Сонтаг от современного мыслителя, всё же за почти 20 лет с момента написания эссе (2003 год) и роль интернета значительно возросла, и возможности моментальной фотографии и способы ей поделиться, и вместе с тем ещё сильнее расширился поток ежедневно потребляемой информации.

Намерения фотографа не определяют смысл снимка, он будет жить своей жизнью, подчиняясь прихотям и настроениям общественных групп, которым понадобится.

Эта книга — своего рода послесловие к известной работе Сонтаг «О фотографии», хотя читать ее можно и отдельно.

Это была одна из последних опубликованных при жизни Сонтаг работа. Для меня же — это ее первая книга. Книга небольшая, всего 130 страниц. Я хотела начать с малого, чтоб понять, на сколько комфортно мне будет читать эту известную писательницу, критика и философа. Поняла. Очень понравилось. Буду продолжать.

В этом эссе Сонтаг обращается к военным и другим документальным снимкам, а также касается темы постановочных кадров, сделанных для документалистики. Она размышляет о том, можно ли считать достоверными снимки, сделанные фотографами на местах важных и трагических событий, можно ли им верить и что мы видим: то, что хотим, то, что показывает автор снимка или то, что было в реальности?

Фотографическое изображение, пусть оно и след, все равно не калька того, что происходило в действительности. Это всегда изображение, кем-то выбранное: сфотографировать — значит выбрать кадр, «взять в рамку».

Сонтаг не обвиняет фотографов, а лишь размышляет о том, как мы должны относиться к фотографиям, даже если они достоверны, не отредактированы и сняты условно честно.

Она приводит несколько примеров фотографов и их работ на Крымской, Вьетнамской и других войнах, разбирает ситуации, когда фотографии делались для создания позитивного образа военной профессии, для фиксации истории или «полезной морали».

Со временем многие постановочные фотографии превращаются в исторические свидетельства, хотя и не вполне достоверные — как, впрочем, большинство исторических свидетельств.

Также Сонтаг рассуждает и о самой фотографии: как изображение дает мнимое чувство обладания тем, что на нем изображено, как мы ожидаем от фото, что оно нас улучшит, как фотографии создают нашу индивидуальную память.

И в конце Сонтаг размышляет: почему люди никак не могут перестать смотреть на ужасные фотографии, продолжают смотреть на зрелища страданий, теряя эмпатию и притупляя сознание из-за «ежедневных событий» и «ежечасных новостей» о «чрезвычайном происшествии».

Сонтаг не дает ответов, она лишь делится мыслями и своими размышлениями, к чему предлагает присоединиться и нам, чтобы подумать о новых и старых вопросах, занимающих человечество.

То, что мы не полностью изменились и можем отвернуться, перелистнув страницу, переключить канал, не опровергает этической ценности обрушиваемых на нас изображений. Это не дефект, что они нас не обжигают, что мы недостаточно страдаем при виде них. И фотография не обязана ликвидировать нашу неграмотность в отношении истории и в том, что касается страданий, которые она демонстрирует. Эти изображения всего лишь предлагают обратить внимание, задуматься, выяснить, чем оправдывают необходимость массовых страданий те, у кого сила? Кто устроил то, что здесь показано? Кто за это в ответе? Простительно ли это? Неизбежно ли? Надо ли исправить то положение дел, которое мы до сих пор считали приемлемым?

Читать сборники Сонтаг, которые вышли после ее смерти, одновременно и колко, и хорошо. Колко, потому что Сонтаг была удивительной и миру сейчас явно ее не хватает. Но хорошо, потому что это еще один шанс ее не отпускать, а продолжать ей восхищаться и с ней спорить. Почему-то именно спорить с Сонтаг мне нравится больше всего. Не зло, не яростно, а как спорят с хорошей подругой, чьи взгляды очень близки, но иногда поворачивают в другую сторону.

А еще этот сборник украшает предисловие сына Сьюзен. Он пишет о ней с любовью, со скорбью и с принятием самого факта ее смерти. И меня очень это тронуло.

Ее интересовало всё. Если бы мне нужно было придумать одну ассоциацию с ней, это было бы слово жадность. Она хотела испытать всё, попробовать всё, побывать всюду, сделать всё. Однажды она написала, что даже путешествия она воспринимала как коллекционирование. И ее квартира, которая в некотором роде воплощала содержимое ее головы, трещала по швам от удивительно хаотичной коллекции предметов, оттисков, фотографий и, разумеется, книг, бесконечных книг. Спектр ее интересов можно охарактеризовать как всё трудное для понимания (по крайней мере для меня), всё, за чем невозможно поспеть.

После этой цитаты я ощутила близость с Сонтаг. Вот эту особенную близость, которую ощущаешь к автору, которого никогда не встречал, но чьи мысли раз за разом повторялись в твоей голове. Мне близка ее жадность до мира, желание поглотить в нем каждый кусочек, разгадать каждую тайну, собрать в свою физическую и эмоциональную коллекцию.

Открывает сборник эссе «К вопросу красоте», в котором Сонтаг говорит о связи этики и эстетики, а следующие эссе говорят о большой любви Сьюзен к русским писателям. Она пишет о Достоевском, Цветаевой, Пастернаке, пишет с пониманием и даже страстью.

Сердцевина сборника — три эссе об 11 сентября. Они полны скорби, но так же они — политическое заявление. Они призыв к изменениям, они — критика правительства. Первое из них было написано сразу после теракта, второе — через несколько недель, а третье — спустя год.

Меня всегда цепляет то, что касается 11 сентября. Это была первая трагедия такого масштаба, которую я запомнила, будучи еще ребенком. И, честно говоря, она будто бы до сих пор с трудом укладывается в моей голове. Поэтому все три эссе я прочитала залпом, на одном вдохе. Мне кажется, они неплохо отображают те мысли, которые тогда бушевали в обществе. Волнения и общая боль.

Эссе о фотографии, которые следуют дальше, пожалуй одна из самых острых и самых важных работ сборника. Она рассуждает, что такое фотография и насколько она на нас влияет. Например, социальная фотография или фотографии военных лет — это искусство, притупляющее сопереживание, или хроника, записывающая в историю человеческую жестокость?

Я читала этот сборник медленно, по одному (иногда два-три) эссе за раз. Читала вечером, почти перед сном, в той ночной тишине, которая идеальна для размышлений. Я специально не торопилась, давая себе возможность покрутить в голове все написанное. И он прекрасен своей принципиальностью и несгибаемостью, своей актуальностью столько лет спустя и теми моральными вопросами, которые задает.