Ласточка в аду (рецензия adagio)
Со мною вот что, происходит.. (эхо стиха Евтушенко). Я целую по ночам, фотографии ангелов. Я точно знаю, что до конца жизни, я не поцелую больше ни одну женщину и останусь верен моему смуглому ангелу. Но ведь ангелов целовать не запрещено? Вот милое фото смуглого ангела в зелёной футболочке, вот фото Марины Цветаевой сидящей на травке с цветком в руке, вот фото Рут Майер, удивительной девушки, погибшей в концлагере и оставившей после себя потрясающий дневник, и, наконец — фото Оленьки Берггольц.
К своему стыду, я ничего не знал о ней, кроме классического образа: Ленинградская Мадонна. Блокадница, поэтесса. А теперь.. нежно люблю её, целую её милое фото и в юности, и в старости. Сколько весит душа человека? 21 грамм? Сижу на полу, и у меня на коленях, дневники Оли: они весят — 700 гр. Это не вес души, это вес буханочки хлеба на двоих человек в начале Блокады. Это вес.. намокших крыльев ангела. Чем намокают крылья ангела? Красотой и болью.. Вы видели, как крылья бабочки намокают в небе лужицы и она уже не может их поднять? Вес крыльев, у меня на коленях..
В конце дневников — комментарии. Много. Целое поле, словно ехал в поезде, нажал на стоп-кран и вышел в вечернее поле. А там.. словно бы люди встречают конец света: Достоевский, Есенин, Ремарк, Ахматова, и перепуганные лица цветов, деревьев, событий, по детски запрокинутых к небу, в ожидании — конца света и чуда. Меня больше поразило другое: напротив большинства фамилий друзей и знакомых Оли, одна и та же дата смерти — 37. Это возраст гибели Пушкина. Мурашки по сердцу.. очередь мурашек, как у стенки. На миг мне показалось, что в 37-м году наступил конец света. В 37-м году оборвалось время, пространство, как железнодорожные пути, и на земле, в цветах, за плечами цветов, прижавшихся друг к дружке, тесно, словно перепуганные дети, полыхает звёздная бездна. Меня изумляли люди, умершие после «конца света», словно они научились жить в смерти, среди звёздной бездны. Читая дневник Оли, на сердце пришли строки из дневника Цветаевой, странным образом, позже, почти дословно повторённые Набоковым в «Других берегах» — балуйте мальчиков. Быть может, им предстоит — война. Как оказалось, мы живём в более безумном мире, чем думали: баловать нужно душу, вне пола, потому что ей предстоит — ад жизни.
Вы любите спать с книгами? Нет, не случайно заснуть с книгой, словно с не очень умелой любовницей, а — намеренно взять книгу в постель, чтобы спать с ней, и, ласково поглаживая, разговаривать с ней о вечном. На днях, я снова спал с Олей. Даже.. выпивал с ней, стихи ей читал. Вот до чего мы договорились: сколько боли может вынести душа человека, чтобы.. остаться человеком? Все мы знаем, что боль порой может быть больше человека и его судьбы, боль словно живёт внахлёст, за пределы тела, судьбы — живёт в смерти, словно в космосе. А человек.. ещё жив. И кажется, вот человек умрёт, а боль его останется на земле, словно призрак, грустно скитаясь по местам, где любила душа, где она была счастлива.. Наступит конец света, все люди умрут и души переселятся, как ласточки осенью, в рай, и опустевшая земля сорвётся во тьму, объятая холодом и ледяными звёздами, как Ленинград в блокаду, и земля будет заселена одной этой болью, и в какой-то миг, боли станет так много, боли утраченных надежд, любви.. что на земле зародится новая, таинственная жизнь.
Начало дневников, как нежный роман Достоевского: милая девочка, самозабвенно влюблённая в красоту мира и бога. Вы много знаете детей, которые, обхватив голову руками, метаются ночью в постели со слезами на глазах и мучаются тем, что люди — глупые, что в мире есть война и жестокость. Вот девочка выбегает ночью на улицу, на Пасху, и, как Алёша Карамазов, в благоговении замирает перед божественным и полыхающим космосом. Боже.. в такие минуты меня мучают фантомные боли крыльев: мне хочется стать ангелом, обнять в ночи эту милую, полураздетую девочку и.. вознестись с ней на далёкую звезду, чтобы она никогда не узнала того ада, что ей предстоит.
Ах.. живя с Олей на далёкой звезде, в Поясе Ориона. я бы отпустил её на каникулы, на Землю: что может быть прекрасней первой любви? То, что происходит в душе влюблённых, не менее таинственно, чем жизнь на далёкой звезде. Я сидел на далёкой звезде, на бежевом диване, со своим котом, и улыбался крыльями, читая о том, как Оля влюбилась: мечтала вывести веснушки и.. увеличить бюст. Боже! Почему ангелы не могут увеличить бюст девушкам? Вот бы Олечка удивилась, проснувшись утром..
А вот, Оля нежно 'поплыла' от любви к американскому актёру Фербенксу: она хочет его, томится по нему, словно он — оживший стих Пушкина. Она мечтает.. что он приедет в Ленинград, и обратит внимание на неё, в толпе: некрасивую, в веснушках.. Ночь. Звезда Орион. Я стою перед зеркалом: на мне — голубой пиджак, почти как у Фербенкса, но на голое тело, волосы зачёсаны назад, как у Фербенкса, вместо сигары во рту — зелёный фломастер, и соблазняющая улыбка. Мой кот сидит на полу и смотрит на меня как на идиота.. Психологи бы улыбнулись — не мне, разумеется, — а сексуальному желанию Оли, которому не было выхода и она мечтала улететь в Индию и совершить там восстание.
А вот и первая сильная любовь — поэт, Боря Корнилов, её будущий муж: его.. расстреляют в 37 году. То, как подробно Оля описывает планы потери девственности (в машине? дома, тайком, пока родители ушли? на крыше?) напоминало мне детектив, ленинградский нуар: потеря девственности — как убийство ангела. Цветы и травка истекают кровью.. Это случилось в лесу. Пришли двое, а вернулся — один. Двое — стали одним. На этом, полагаю, Олечку нужно было бы забрать на звезду окончательно. А как же дети? Я бы их тоже унёс к ней на звезду: Оля спит в цветах на звезде, и ощущает детей у груди и улыбается, просыпается..
Отношения Оли и Бориса, читаются как отдельный роман в духе Эмили Бронте. В какой то миг, мне захотелось забрать Борю.. на звезду. Пускай бы там посидел, побродил по цветам, стосковался по Оле, подумал бы о любви. Не понимаю я этого. Вроде хороший человек, но какая-то мрачная трещинка в характере, ломающая и себя, и Олю. любовь ломающая! Как? Как можно при любимой женщине, показывать на другую женщину и с улыбкой, в самых откровенных подробностях, говорить, что бы он хотел с ней сделать? Позже, Борис, читая дневник Оли, разорвал его: там были невинные мысли о друге. Может, с мужчинами что-то не так, и для них интим — важнее нежности, и нежность к другому, почти преступление, хуже интима? Олечка.. давай ко мне на звезду. Тебя не поймут на этой безумной звезде.
Однажды, мучимая сомнением, нужно ли вести дневник, Оля назвала его — духовным онанизмом. С человеческой точки зрения, она права. Быть может.. если бы мы увидели, как ангел занимается любовью, мы бы тоже смущённо подумали, что это — онанизм, потому что ангел ворочался бы в звёздах, словно в опавшей листве — один, нежно лаская мыслью — века, то, что он любил когда-то: веточку сирени в Москве, удивительные глаза чуточку разного цвета, одной удивительной женщины..
Интересно, что во втором замужестве, её Коля, прочитал дневник, но, в отличии от Бори, не порвал, не кричал а.. просто, разлюбил. Честно, я не понимаю, как люди любят на земле. Как можно — разлюбить? Или со мной что-то не так? Для меня — разлюбить, так же абсурдно, как после ссоры с любимым человеком, подойти утром к зеркалу и сказать: видя смешной хохолок на голове и щетинку: нет.. не хочу быть человеком. Хочу быть ласточкой, сиренью в Москве.. Ах, как мне хотелось обнять Олю и Колю и вознести их на звезду: все знают, что без тел, помириться легче. А может души влюблённых мирятся на звёздах? Дальше в дневнике.. они помирились. А как вам такой разврат в аду любви? Во время секса.. Оля представляла, что она — не она, и Коля, не Коля, а кто-то другой. Дурачки-психотерапевты, много чепухи книжной могут наговорить по этому поводу, а на самом деле.. тут крылатая душа задыхается в теле и в жизни: какое-то внутреннее кровотечение перевоплощения. Суицидальный секс: желание чуточку умереть, как и полагается в любви, умереть для себя, эго, и вырваться за пределы себя, жизни, века.
Оля предстаёт перед читателем свободолюбивой и чувственной девушкой с очень ранимой душой. Ей и правда тесно среди людей, тесно в безумном 20-м веке. Свою боль любви, она перенесла в религии, на отношения: она отошла от религии, но Христос для неё, как звёздочка во тьме. Чудесные строчки Оли после рождения от Коли, дочки: когда я кормлю её, словно кошка, шевелю ушками и помахиваю хвостом, от наслаждения. Приятно смотреть на её уродливую мордочку..
И тут я задумался: может, женщина в любви, до того самозабвенно — больше чем в сексе! — впускает в себя мужчину, что как бы.. рождает его, для себя, и его тёмные стороны души, для неё так же милы, как посиневшая «мордочка» новорождённого ребёнка? Просто женщина сердцем помнит, каким бог задумал мужчину, каким он может быть, если расправит крылья и вырастет «из себя». Почти в одно время, как Коля прочитал дневник и разлюбил, у неё случился.. выкидыш. Кто знает? Быть может, ощущение, что тебя разлюбили, до того экзистенциально и невыносимо, что превышает даже состояние человеческой смерти и выражается в выкидыше судьбы. Это всё равно как умереть — в сторону. И вот тут меня накрыло от дневников Оли по полной.
У неё есть чудесное слово — припсиховаться (встречал его в дневниках Серебряного века). Это значит — прилюбиться, войти в орбиту другой души — с надрывчиком. Сама Оля, часто ругает себя в дневнике, называет себя разными нехорошими словами, называет себя — блудливой натурой. Спрашивает себя: что мне нужно от Юры Германа? По сути.. лишь поцелуй. Душа — равна поцелую. Душа нужна. Кстати, у Оли, нежные приметы цветаевской андрогинной души. Читатели, желающие видеть в Оле лишь ленинградскую Мадонну, а не человека, могут разочароваться в ней, шокироваться даже. Пускай читают Тургенева или Остен.
Тут есть некая тайна, это не связано с пошлым шаблоном: поэт — любвеобилен. Да, тут некий синестетический сдвиг восприятия, с каким маленькая Оля выбегала на улицу ночью полураздетая, на Пасху, расправив руки навстречу звёздам и шепча: я хочу обнять целый мир, я хочу всех любить, господи! Всех обнять, может — поэзия. Но стихи Оли не востребованы, и потому стихи мыслят внахлёст — телом, губами, руками, ласкающих мужчин и цветы, себя.. не важно. Джордано Бруно писал: быть может, не душа находится в теле, а — тело, в душе. Он чуточку ошибался. У большинства — душа в теле. Но есть ранимые лунатики жизни, любви — у них тело — в душе, и душа вечно обнажена и изранена: её нечем прикрыть. В такой душе, нежность мысли, порой равна спиритуалистичности поцелуя и даже.. сексу. Секс — как образ сирени в душе или свет звезды в Поясе Ориона.
Но я чуточку отвлёкся. Меня вот что накрыло: размышление о психосоматике вот таких людей, как Оля, с душой — наружу. У них дети, словно в Эдеме, пребывают как бы в эманации мысли. Дети — это их живые мысли, боль о мире, мысли о звёздах.. Вот Оля и Николай, в пылу спора о строительстве социалистического общества, рая на земле, в ответ на утверждение мужа: мы должны стать навозом, удобрением для будущих людей… гениально парирует: главное — не говном. Эта тема сквозная в дневнике этого времени.. и, через некоторое время, по нелепой случайности, от поноса умирает дочка Оли. Душу Оли обжигает любовь, ад жизни, невостребованность её как женщины и поэта.. и вот, другого её ребёнка, мать сильно обливает кипящим молоком. Уже позже, ребёнок умер, но совсем от другого: от сердца: сердце Ольги разрывалось от боли любви. Потом был выкидыш, и ещё, и охлаждение к ней любимого, и отвержение её творчества. Шёл 36-й год.
Я читал это со слезами на глазах. Я ждал.. зловещего 37-го года. Со стороны казалось, что Ольга словно бы летит на ракете, к звёздам, преодолевает гравитацию земного: отошла первая ступень, вторая, третья.. Оля теряет детей, любимого, творчество, веру: Оля вышла в открытый космос, обступивший её своим тёмным холодом. И там.. среди звёзд, словно Лермонтовский ангел, что душу младую в объятиях нёс, она снова потеряла ребёнка — в тюрьме, на позднем месяце беременности.
Вернулась «на землю», она уже совсем другим человеком. Да и человеком ли? Хочется отмыться от «человечности», как от грязи и кошмара. Может вся беда «строителей рая и демократий, социализмов и прочей (цензура) в том, что мы пытаемся быть людьми, мы выбрали за идеал — 6-й день творения, и мир обречён вновь и вновь повторять ад человеческого бреда и морока? Может нужно просто быть душой и любовью? Оля словно бы хотела жить и писать так.. словно она живёт на 5-й день творения: звёзды, милые птицы, весна, ангелы реют над Землёй, словно мотыльки у фонаря где-то в Калькутте и любовь.. Повсюду.
Ночью лежал с Олей в постели. Смотрел на звёзды в окне, и думал о моём смуглом ангеле. Думал об Оле, о тех кретинах, что её травили, и её и стихи и любовь. И думал: боже.. каким тоталитарным адом порой веет от морали людской! От человеческих «оценок». Я перелистывал те страницы дневника, где Оля, словно ласточка, ныряла то в небеса глаз одного мужчины, то в весну ладоней другого.. Я шептал: люби, люби, хорошая моя! Не обращая внимания на кретинов и моралистов! Тебе предстоит… ад, милая. Успей надышаться любовью! Чтобы.. потом было, чем жить.
Отношение Оли к режиму меня поразило. Всё же есть что-то мрачно-сомнамбулическое в отношении человека к власти, в той же мере, наверно, как и в любви, где один влюблённых — инферно. Это важно и в современном мире. Вроде смотришь — умный человек, читает Чехова, Камю.. но так самозабвенно влюблён в «партию» демократии, или иного политического бреда, не важно, что готов искренне оправдать любой политический террор, оглядываясь, словно жертва нарцисса, на крупинки чего-то доброго. Как так? Или у души есть свои слепые, нравственные зоны, как у машины на трассе?
Поразительно, как Оля сначала изумилась аресту Заболоцкого, и тут же.. написала: ну не просто же так его взяли? Значит — он враг! Неужели всё так банально из века в век? Что бы понять что-то, очиститься, нужно.. оказаться в аду? Да, Оля вышла из тюрьмы иной. Знаете в чём отличие хорошего либерала, от липового? Настоящий так же редок, как единорог. Почти вымирающий вид. Ольга — редкий вид либерала. Начитавшись липового либерала — душа озлобляется. А после хорошего.. хочется любить мир и людей, но на душе просто очень грустно. Оля не переставала любить Родину, но раскол между властью и Родиной — произошёл. О! Она далека от тех кретинов, либералов-миротворцев, которые искренне желают смерти Родине, желают въехать на танке врага в Москву или как Солженицын: мечтал сбросить атомную бомбу на Россию.
У Оли, есть интересная мысль с Достоевщинкой: тюрьма — исток нашей победы над фашизмом (написана мысль до войны). Эта мысль странно близка другой мысли, из дневника уже Заболоцкого, прошедшего лагеря:
в моей голове созревала странная мысль, что мы находимся в руках — фашистов, что они тайно проникли в сердце власти и мучают людей.
И вот тут меня снова накрыло. Понятно, во времена революций, во все века, наверх пробивается хтоническая нечисть. Какая то нравственная нефть бьёт ключом. В этом плане, Мандельштам быть может и прав, говоря, что рад жить в такое время. В смысле поэзии, это и правда — гармония: твоё слово — равно форме, судьбе, жизни, телу. Почти как в Эдеме. Слово стало вновь — плотью. Это же чистое христианство, без примеси. Убивая слово — убивают и человека.
Больно было читать о том, как Оля вышла из тюрьмы, мучимая адом переживаний.. которых некому высказать: страшно. Дневник Оли стал подобием ангела, слетающего к душе в момент смерти, обнимая нас со всем нашим адом, не брезгуя — адом. В дневниках Оли этой поры — почти загробное свечение и качество мысли: так щепотка нейтронной звезды, на земле весила бы как ночной город. Быть может, лет через 1000, люди откроют специальные институты, где будут учить правильно читать такие дневники, — исповедь ангелу, ибо многие мысли в них, равны тайне жизни на далёких звёздах и загробной тайне. Читать такие дневники мимоходом, как привыкли мы — преступление.
Вот какие странные мысли меня посетили во время чтения: я взглянул на ад изуверских «чисток» нквд с поэтической точки зрения. Да, для этого нужно было чуточку выпить вина. С Олей и выпили.. Она не пила, но я чокался с книгой дневников. Я подумал о том.. что в этих чистках, есть подавленный инстинкт творчества, любви даже. Только представьте: вы пропускаете через себя, тёмную волю власти сверху. Вы чуточку умираете, развоплощаетесь, растворяясь в ней: тут есть некий суицидальный мотив, словно ты не можешь выдержать свой искажённый и звериный лик, отражённый в жизни замученного и честного человека: ты должен разбить это зеркало, чтобы не видеть в нём ад своего отражения. Похоже на политику некоторых стран..
И всё же, главное — это момент творчества: хтонического: ты словно в средневековых застенках, в мрачной и запотевшей колбе подвала, создаёшь — гомункула, нового человека. Франкенштейны застенок.. Эти мерзавцы в нквд, искренне верили, что пытками, творят человека из пустоты — как бог — мир, из пустоты: вот, ещё минуту назад перед ними был добрый семьянин, учёный, беременная кроткая женщина, поэтесса.. И вдруг, они становятся мерзавцами, врагами, а ты — добром, светом. Души и жизни людей как бы отматываются на миллиарды лет назад, где на земле ещё не было ни человека, ни бога, а была лишь тьма, холод и… что-то ещё, неведомое.
А ещё мне стало до жути интересно: а где вся эта нечисть прячется в мирной, дневной жизни, до «революций»? Не из пустоты же они берутся, «заводятся»? Многие такие люди в мирной жизни, вполне добрые, образованные.. но вот тянет их порой.. что-то изувечить: истину, пол, совесть — никто же не видит!! — ценности жизни: честь, родину, бога.. Может.. в подвальчиках человеческих отношений нужно искать таких Мистеров Джекилов? Искать — в ссорах влюблённых, в нечуткости к ближнему, к животным милым, к нечуткости к искусству. Вспомните.. с каким тоталитарным сладострастием мы порой увечим ту или иную книгу — в рецензиях. Порой даже — добиваем красоту — ногами, на земле. Нет, я за свободомыслие, и Достоевский и Цветаева и Берггольц и Пруст, могут очень даже не нравиться. Это нормально. И всё же.. мы не проходим мимо. Нам хочется именно — подувечить красоту, сделать ей больно, а есть и те, кто наслаждается этим, добивая красоту на земле — ногами.
Думаете, я преувеличиваю и.. выпил? Ну да, выпил.. Хотите тихо ужаснуться? Быть может, в мировом плане, мы все живём ещё в чудовищно незрелой культуре. Мы можем благородно восхищаться мыслью Гейне: где сжигают книги, там скоро будут сжигать людей. И что? Со сладострастием ребёнка, отрывающего крылья у бабочки, мы увечим Слово, сжигаем его и распинаем. Не очень большая разница, между кретином, глумящегося над Пушкиным, Платоновым, Достоевским, и кретином из нквд, бьющего беременную Олю ногами: и у того и у другого даже не возникает мысли: а может, мы не правы, а не они? Быть может нам стоит что-то изменить в себе, что то тёмное, что уродует наше восприятие?
Оля искала такую хтоническую нечисть в том числе и в своей душе. Это больно, признать, что каждый человек, — чуточку — чудовище. Это же ад.. выйдя из тюрьмы, лёжа ночью в безопасности постели.. с ужасом осознать, что и ты — чудовище. И новые застенки, но уже — совести, и от них не скрыться. Я не люблю читать диссидентов. Про современных я и не говорю. У диссидентов так выходит, что у них просто лезет внутренняя чернота наружу. У Оли — другое. У неё осознание тоталитарности власти, почти как у Андрея Платонова, совпадает с осознанием тоталитарности жизни вообще, и с обнажением души, до какого-то последнего и раненого сияния, как в конце света.
Конечно, во весь голос, дневник говорит в дни войны. Но сердце этого голоса — любовь. Она тоже, экзистенциальна. Любовь над бездной.. Словно лунатики встретились на крыше, и стояли у карниза, взявшись за руки, а вокруг рвутся снаряды, мир летит к чёрту.. а они нежно улыбаются любви и звёздам. Верю, что так будет и в конце света. Будут те, кто не захочет спасать свои задницы, бегать в звериной панике… а просто увидит в глазах любимого человека отражение падающих звёзд, и, обняв любимую, поцелую её глаза.. чуточку разные по цвету, глаза, цвета крыла ласточки. Это так же таинственно, как проросшая сквозь асфальт — травка.
Ольга в аду блокады мечется между Николаем, больным эпилепсией и любовником Юрой. Её голос в дневнике, не раз орфейно оглядывается на читателей: вы наверное меня будете судить.. Не будем, Олечка. Кретины может и будут. Им лишь бы посудить. Кто жил и любил — не осудит. Как там у Цветаевой? — Бог, не суди, ты не был, женщиной на земле. Вообще, у Оли и Марины, много общего, как оказалось. Даже в трагедиях: смерть дочек с именем Ира. И в понимании любви, у них одинаковый лунатизм сердца, и ангелическое предчувствие новой, обнажённой морали над бездной:
Я вернулась вчера домой, меня потянуло к Кольке неодолимо, я отдалась ему с восторгом. Я не знаю, хорошо всё это или нет. Я вообще утратила представление о морали. Видимо, её нет. Видимо, плохо только то, что приносит людям горе. Мне было хорошо вчера, и Юре тоже, и Николаю.
Все слышали про андрогинов, но мне подумалось про андрогинные отношения, когда в единую судьбу блаженно и мучительно вплавлено три человека, три души, три любви: это как 6 крыл. Что-то ангелическое.. Задумался я и об экзистенциальности женской любви, её крылатой, двойственной природе, когда одновременно любишь двоих. Мужчина так не умеет. У него это оступается в самость и пошлость. У женщины.. в ней тайна материнства, она словно в муках рождает в любви, и себя, и любимого — любимых. Женщина чуточку умирает в любви и проживает как бы две, три жизни, равно невинные.. но, словно в геометрии Лобачевского, её параллельные прямые — всё же пересекаются в космосе: где-нибудь возле созвездия Ориона. Возраст души в любви у женщины, как тени на заре — огромен, он может быть равен сумме лет её возлюбленных и даже векам.
Представьте такую картину. Сирена авианалёта. Все прячутся в тьму подвалов, словно в пещеры из последних времён, где души и тела равно дрожат, теряя в последнем страхе лик человеческий, а Оля с Юрой — словно смерть, жизнь и любовь, впервые блаженно выровнялись! — встречаются в опустевшем городе, на 4-м этаже чужой квартиры — для любви. Поцелуй — равен жизни. Слово любви — равно почти — векам. Они читают стихи любимого Олей — Ходасевича: Друзья, друзья! Быть может скоро..
Это время в дневнике Оли столь экзистенциально, в том числе и по степени обнажения души до бессмертия и сияния звёзд, что мне казалось, что если у меня в этот миг заберут дневник, и я не дочитаю, как Олечка узнает о нашей победе, о том, что в мире всё же есть правда, бог.. я бы сошёл с ума или отдал всё, чтобы только прочитать о том, как Олечка дожила до победы. Образ победы для Оли — был алканием русской Пасхи, а гибель России была подобна смерти Христа. Пока любишь — есть бог на земле и в сердце. Правда, Олечка?
За всю свою жизнь, я не помню, что бы за время чтения книги, столько раз слёзы подступали к горлу, к глазам. Есть книги, которые делят душу на до и после: дневник Оли — одна из таких книг. Сартр, Данте, Кафка, Пушкин.. что вы там говорили о муках творчества? Господи.. вы просто не были женщинами. Представьте такой пейзаж, от которого закричал бы и Мунк в постели, сквозь сон: блоковская ночь, ледяная рябь канала, озябшие звёзды в окне, смерть в опустевшем городе, залила улицы тёмным светом, словно восход второй луны в конце мира.
Беременная Оля сидит за столиком. Её любимый, голодный, уставший, спит рядом, и быть может видит во сне, как играет с ребёночком в прятки, смеётся.. Ольге нужно для Ленинграда написать к утру жизнеутверждающий стих.. а у неё — слёзы на глазах, потому что она понимает… что теряет ребёнка: кровь, алой, ариадновой ниточкой бежит по ноге.. Она рожает стих в то время, как умирает её ребёнок! Это.. ещё более трагично, чем известный стих Есенина — написанный кровью перед смертью.
До чтения дневника я изумлялся: как? Как взрослые люди в голодном Ленинграде.. решались заводить детей? Пока читал дневник, постарел лет на 200. многое понял.. Словно в Эдеме, в Ленинграде, мысль о ребёнке, звезде, стихе — была живым и крылатым сиянием, это была как бы курсивом набранная жизнь, потому что душа и жизнь вокруг — таяла. Как можно сдержать слёзы, читая о том, как Олечка радовалась, что у неё будет ребёнок, что живот её округлился и грудь набухла.. Ребёнок в женщине, это ведь память о будущем: чуточку бессмертие, 4-е измерение времени: тебя в настоящем почти уже нет.. а будущее в тебе — есть. Чудеса.. Оказалось.. что Оля носила в себе пустоту. Ласкала пустоту: живот округлился от дистрофии. Похоже на ненаписанный рассказ Платонова. В этом словно бы скрыта последняя грустная тайна любви и жизни, и кошмарный сон о Втором Пришествии: все ждут явления бога, избавления от мук.. а в конце света просто робко и стыдливо сияют звёзды, тихо шелестит, облетает листва. Всё.
А Коля? Боже.. какая же чудесная рифма судьбы: Оля.. Коля.. Как Ласточка в аду, металась Оля между умирающим, бредящим Колей, уже утратившим человеческий лик, и милым Юрочкой: ад и рай.. Зримое расщепление души: от тела, словно бы снимают пластырь, с сукровицей, и уже толком не ясно: где душа, а где тело: всё кровоточит и всё источает свет.. И после всего этого.. мысль об умершем Коле, словно грустный и нежный призрак, являлась Оле. Она словно была беременна Им, мыслью о его смерти: она вынашивала у себя под сердцем, смерть любимого, его исстрадавшуюся душу, говорила с этой душой: сердце тихо билось под грудью, словно ребёночек, ножками..
Не знаю, кто назвал Берггольц — Блокадной богородицей. Зная о её мучительных выкидышах — сбился со счёта, — это звучит жутко и трагично. Нет.. Оля не богородица. Но — мученица от искусства. Её дневник после войны, с адом алкоголизма, галлюцинаций и мук совести, тотального одиночества, зашедшего солнца любви и сумасшедшего дома — это расширенное издание Чёрного человека Есенина, дописанное «женщиной сорока с лишним лет» Спи спокойно. Олечка. Звёзды светят над тобою днём и ночью, как и мысли о тебе, тех, кто любит тебя. Ты светишь нам.. из-под земли.
54 понравилось
