Исторические катаклизмы редко оставляют после себя лишь пепел и руины; зачастую на их обильно политой кровью почве прорастают самые мрачные и завораживающие цветы человеческой культуры. Американский историк, профессор Колледжа Чарлстона и признанный академический исследователь поп-культурных монстров Уильям Скотт Пул посвятил свою жизнь анализу страха. В своем масштабном научно-популярном труде «Пустошь. Первая мировая война и рождение хоррора» он берется за амбициозную, переворачивающую устои задачу — доказать, что современный жанр ужасов выковался в грязных траншеях Фландрии и Соммы. Фундаментальный сдвиг в эстетике страшного, переход от бескровной готической мистики к физиологическому, травматическому и экзистенциальному ужасу, который был спровоцирован беспрецедентной механизированной мясорубкой Великой войны — все эти темы так или иначе затрагиваются в этой книге.
До 1914 года жанр ужасов опирался на звенящих цепями призраков, проклятые замки и романтизированных аристократов-вампиров — это был театральный, почти безопасный испуг. Сюжет книги разворачивается как захватывающее интеллектуальное расследование, в котором Скотт Пул отслеживает, как индустриальная бойня Великой войны навсегда перечеркнула этот наивный ландшафт. Миллионы разорванных артиллерийскими снарядами тел, окопная гниль, ослепляющие газовые атаки и появление gueules cassées — «сломанных лиц», солдат с чудовищными челюстно-лицевыми увечьями — сделали традиционную готику смехотворной и инфантильной. Историк скрупулезно показывает, как ветераны войны, возвращаясь к мирной жизни, несли с собой этот парализующий опыт, сублимируя его в невиданные ранее формы. Читатель наблюдает за тем, как немецкий киноэкспрессионизм в лице Фридриха В. Мурнау и Фрица Ланга переплавляет национальный коллапс и горечь Версаля в сомнамбулические кошмары «Носферату» и «Кабинета доктора Калигари».
По другую сторону океана режиссер Джеймс Уэйл, сам прошедший ад Западного фронта, создает для студии «Universal» каноничного кинематографического «Франкенштейна», где монстр — это сшитый из кусков мертвой плоти, контуженный солдат, брошенный своими создателями на произвол судьбы, а не возвышенная философская аллегория Мэри Шелли. Параллельно автор рассматривает зарождение космического хоррора Говарда Ф. Лавкрафта, чей панический страх перед мутациями и телесным распадом напрямую резонировал с мировой катастрофой.
Современный хоррор — это не дешевый эскапизм, а жестокая форма исторического реализма, попытка общества проговорить невыразимую травму. Идея книги заключается в констатации того, что Первая мировая война убила веру в светлый прогресс, оставив после себя лишь экзистенциальный вакуум и расчлененные трупы. Монстры XX века — от сомнамбул и зомби до франкенштейнов и вампиров новой волны — это кривые зеркала, в которых отражаются изувеченные инвалиды, жертвы иприта и массовых индустриальных боен.
Название книги Wasteland — является прямым интертекстуальным мостом к великой поэме Томаса Стернза Элиота «Бесплодная земля» (The Waste Land). Слово «Wasteland» символизирует отнюдь не только изрытые воронками, залитые ядом и усеянные костями ничейные земли между вражескими окопами. Это глубоко психологическое понятие, обозначающее выжженный внутренний ландшафт целого поколения — потерянного поколения, вернувшегося с бойни с ампутированной душой. Эта пустошь представляет собой пространство, где прежние культурные и этические коды обратились в прах, и на их месте не может произрасти ничего, кроме паранойи, нигилизма и хтонического ужаса. Объединяя исторический факт с эстетической концепцией, название превращается в безапелляционный диагноз эпохе, породившей искусство, которое питается падалью собственных идеалов.
Атмосфера войны передана с невероятной натуралистичностью, парадоксальным образом совмещающей академическую отстраненность с почти физиологическим погружением в материал. Текст буквально сгущается вокруг читателя, погружая его в жуткий мрак траншей, пропахших хлором и разлагающейся плотью.
«Пустошь» — безусловно, монументальный труд, предлагающий свежую, мощную и пугающе логичную оптику для взгляда на массовую культуру. Но перейдем к недостаткам: и самое первое, что бросается в глаза, это полное отсутствие иллюстраций / фотографий / картинок / скетчей, да хоть чего-либо, на что опирался бы глаз. Это расстроило больше всего; автор мог бы использовать как минимум постеры к кинофильмам для лучшего понимания.
Текст местами грешит тавтологией: одни и те же мысли о траншейной гнили и изувеченных лицах повторяются из главы в главу с разной степенью пафоса. Тем не менее это исследование остается выдающимся достижением в области исторической культурологии. Затронутая идея весьма хороша раскрыта этим автором.
15 понравилось
