Синдром Самозванца
Кровь рекою льем, да поклоны бьем, И кричим что платим полной мерой За виток петли, да за горсть земли, И за совесть и за страх.
Читая новый роман Алексея Макушинского, я то и дело ловила себя на мысли, что в некотором смысле ему уготована судьба «Доктора Живаго». Сейчас не о Нобелевской премии, (которой не пожалела бы для автора, будь я Нобелевским комитетом), но о неминуемом читательском вопросе: «А что крамольного? Почему «тамиздат»?
Возможных ответов два: «Абсолютно ничего» и «Все». Двойственность характеристик, обязанных стать взаимоисключающими, которые странным образом уживаются, дополняют друг друга, создают оксюморонное единство, распространяются на роман в целом.
«Димитрий» соткан из противоречий: высокая драма и водевиль, интеллектуальная проза и сериальные страсти, стилистическая изысканность и бормотание юродивого, глубочайшие историко-литературные исследования и ёрничество ненадежного рассказчика. И главное - фигура повествователя. Постмодернистский прием камео, когда автор присутствует в тексте на роли второстепенного персонажа, который рассказывает какую-то свою историю - одна из особенностей прозы Макушинского. После несколько приглушенного звучания в «Одном человеке», он возвращается к этому методу с пылом вновь обретенной любви. Столь усердно отстраняя «зануду-Макушинского» от героя-рассказчика, что невольно просится вывод о тождественности. Неверный, как все в этом романе (ну или почти все).
Драматург сочиняет пьесу о человеке, вошедшем в историю, под именем Лжедмитрия, которую ставит маленький театр-студия в 1991. Роль Самозванца играет он сам. Не драматург, но Димитрий. Что? Маленький царевич, зарезанный в Угличе в 1591 году и вернувшийся, спустя четырнадцать лет, претендовать на отцовский трон? Именно! Преодоление порога восприятия в части этого допущения, пожалуй, главная сложность, с которой сталкивается читатель. Предлагаю принять как данность, до поры отложив осмысление. У современного читателя продвинутого уровня опыт подобного совмещения тренирован котом Шредингера. Или Святой Троицей, кому что ближе.
С остальным проще, действие разворачивается в привычном для автора пространстве нескольких временных страт. Есть день сегодняшний, в котором рассказчик, в высшей степени ненадежный, представляющийся некоей собеседнице востребованным актером, широко известным в кругу поклонников сериалов России-1, повествует о начале своего творческого пути, пришедшемся на конец восьмидесятых. А также, о событиях рубежа XVI-XVII веков, в которых участвовал как Димитрий Иоанович. Первое представляется гипотетически возможным, второе, по объективным причинам - совершенно нереальным, но выглядит более ярким и живым чем история из девяностых ХХ века, и бесплотно-целлулоидная современность.
История Димитрия превращается в романе в повествование совершенно в духе Дюма-отца. По версии рассказчика, царевич спасен и тайно вывезен за границу воспитателем влахом Симоном, человеком большой учености, который пестует маленького царевича как лучший из возможных менторов, обучает его сначала самостоятельно, затем в арианских школах в Ракове и в Гоще, придав в товарищи Эрика, побочного сына шведского короля Густава. Симон, великого ума человек, лелеял надежду образовать объединенное российско-шведское государство под рукой просвещенного властителя, каким растил Димитрия. Утопические, в духе «Он мечтал, закусив удила, свесть Америку и Россию» Вознесенского и системы Эстернатов из акунинского «Азазеля», планы оборвались внезапной смертью наставника.
Дальнейшее: встреча с Мнишеком, победоносный поход на Новгород, признание сына Марией Нагой и вся блистательно-печальная эпопея - рассказано в манере, исповедальность которой не мешает Димитрию выказывает редкую осведомленность в трудах историков и литераторов, в разное время интерпретировавших его личность. Второй временной пласт – основное действие книги, приходится на закат советской эпохи с круговертью сменявших друг друга правителей, от которой, при некоторой сноровке, можно провести параллель к Смутному времени. Впрочем, рассказчик далек от политики и перестроечных настроений, всколыхнувших шестую часть суши. Узкий и достаточно закрытый кружок театралов изначально во внутренней эмиграции, что не мешает его членам пользоваться привилегиями советской номенклатуры. Этих пределов ветры перемен не достигают. Представители старшего поколения, режиссер Сергей Сергеевич и прима Мария Львовна (Мария Нагая в спектакле), в которую влюблена вся мужская часть студии, вторая женская фигура ледяная красавица Марина (Марина Мнишек). Парни, великовозрастные оболтусы-интеллектуалы. Позже к коллективу присоединяется Ксения (Ксения Годунова). С ней у героя-рассказчика вспыхивает роман, она единственная всерьез интересуется политикой, верит в возможность обновленной России, и скоро прискучивает ему энтузиазмом неофитки.
Тема предательства при участии человека старше и опытнее, когда для одного участника отношений происходящее часть занятной игры, для другого маленькая смерть (не в значении французской идиомы), переплетается с изменой себе, тому лучшему и цельному, что ты мог бы увидеть в себе сегодняшнем. «Димитрием» Макушинский продолжает тему герменевтического романа основную в своем творчестве. Это снова книга об истолковании событий: вот таким все кажется в начале, так корректируется в свете дополнительно открывшегося, таким оказывается в итоге, и вряд ли это последнее – окончательная истина. Роман чарует не заемной у гугла эрудицией и увлекает стилистической избыточностью.
Проблематика и структурные приемы XXI века соединяются в нем с языком и стилем, характерным скорее для прозы конца века XIX. История перетекает в жизнь, жизнь становится историей и все это невыносимо грустно, но только это и остается, когда все заканчивается. Чтение, не рассчитанное на широкий круг, но ценителей одарит незабываемым спектром ощущений.
34 понравилось
