Далёко: картины из сибирских будней

Мемуары «Далёко: картины из сибирских будней» принадлежат перу известного европейского археолога Геро фон Мергарта (1886–1959), который попал в Сибирь как военнопленный офицер Первой мировой войны и провел здесь почти 7 лет. Последние два года он возглавлял отдел археологии Музея Приенисейского края (ныне Красноярский краевой краеведческий музей). Эта книга — своего рода путевой дневник, серия очерков о нашем крае, людях, условиях жизни и работы в самое непростое для страны время Гражданской вой...

Рейтинг LiveLib

5,0

1 оценка

5
100%
4
0%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 1Хотят прочитать 31

Рецензии

FokinSerge29 марта 2024 г.
Приключения австрийца в Сибири
Предисловие. Эта рецензия будет построена в несколько не типичном для меня стиле и с упоминанием себя. Но не для того, чтоб выделить себя любимого. Так, я надеюсь, смогу лучше показать ценность и значимость этих воспоминаний.
Кто автор? Геро фон Мергарт (1886 – 1959) – австриец, доктор и профессор археологии, жил и работал в Мюнхене, где создал свою школу по изучению древней, или как это принято называть в Европе, доисторической (дописьменной) истории.

Его вклад в археологическую науку заслуженно ценится и сегодня. Однако оставил он свой след не только в изучении Европы. Мергарт, уже будучи специалистом, оказался призван на фронты I Мировой, где во время осады Перемышля был взят в плен.

Долгие шесть с лишним лет этот человек провел в Сибири. Сначала в Забайкалье, потом в Енисейской губернии. Здесь, в 1919 г. ему удалось из лагеря для военнопленных перевестись работником музея Приенисейской Сибири, ныне Красноярского краевого краеведческого музея (далее КККМ). И в этих стенах он занялся привычным по мирной жизни для себя делом – изучением местной археологии. Он ездил в экспедиции, обрабатывал коллекции, в итоге, уже у себя на Родине написал монографию о древнем прошлом Енисея. Эта работа, к сожалению, до сих пор непереведенная на русский язык, использовалась и в некоторой степени используется до сих пор, при изучении эпохи палеометалла (бронзовый и ранний железный века – III – I тыс. до н.э.) южной части Приенисейской Сибири и сопредельных территорий.
Так получилось, что, мечтая долгие года о возвращении домой, и тяготясь пребыванием в плену, Мергарт, вернувшись на Родину, на всю жизнь полюбил Сибирь. Его близкие и друзья не понимали его привязанность к далекой и холодной, в их представлении земле. Наверное, это обстоятельство сыграло не последнюю роль, что профессор решил опубликовать свои воспоминания. Они охватывают период с момента условного освобождения из плена, и до отъезда из Петрограда в Германию, и названы русским словом, производным от «далеко».
О переводчике. Все согласны, что от переводчика зависит то, как воспримет читатель книгу. Но, к сожалению, к людям этой важной профессии совершается одна большая несправедливость – их труд в переведенной работе, скромно указывается строчкой фамилии небольшого шрифта. В случае с этой книгой переводчик непрофессионал. Научный сотрудник КККМ Екатерина Детлова, а для меня просто Катя – мой коллега по работе, лично проявила инициативу, и почти четверть века потратила на то, чтоб эта книга вышла на русском языке. Мергагрт стал для нее темой научных исследований. Она ездила на конференции по России и за рубеж. Познакомилась с живущими родственниками Мергарта и немецкими учеными, которые считают себя продолжателями его школы.
Не смотря на знание немецкого языка, Екатерине пришлось долго и кропотливо переводить работу. О сложностях перевода она указывает в главе, предшествующей непосредственно воспоминаниям. – Австрийский немецкий язык отличается от нам привычного немецкого. 20 лет назад у нас работала по этнографии австрийка из Вены, которая говорила, что немецкий, на котором говорят в ФРГ, грубый язык. Нам - русским, трудно представить любой немецкий, как негрубый язык. Но мы ведь тоже можем уподобляться филологам, когда слышим славянские языки… Кроме того, язык в книге, это язык столетней давности. Его условно можно даже назвать австро-венгерским. То есть так сейчас не говорят и в самой Австрии. В довесок ко всему, даже те, кто работал с Мергартом, указывают, что его речь была особенной, и текст, грубо говоря, был наполнен выкрутасами. Поэтому Детловой нужно было учитывать все эти моменты, чтоб не нарушить авторскую стилистику, и при этом донести правильно высказанную мысль на русском языке. В воспоминаниях есть немало предложений, которые занимают объем с четверть, а то и треть страницы. Это не прихоть переводчика, это так писал Мергарт. Катя постоянно консультировалась непосредственно с носителями немецкого языка – учеными из Германии. И те из них, кто знает русский, остались удовлетворены, проделанной работой. Удовлетворены, точнее в восторге многие коллеги Кати, включая меня. Книга читается с большим интересом!
Иллюстративный материал. Позитивному восприятию воспоминаний способствует и качественная полиграфия. Можно только похвалить фонд «Книжное Красноярье», не поскупившееся на качестве издания. Кроме того, в ней масса фотоиллюстраций, в основном взятые из фондов КККМ. Публикуемые фотографии, запечатлели Красноярск и Енисейскую Сибирь в 1910-ые – 20-ые годы. Это общие виды, фото людей, домов, некоторой деятельности, а также части археологических находок, найденных Мергартом. Еще есть рисунки военнопленных, хранящиеся в фондах КККМ. В общем книгу интересно даже листать.

О воспоминаниях. У Мергарта еще есть рукопись о войне и плене. Переведет ли их Екатерина, говорить пока преждевременно. Она указывает, что описание войны и пребывание в лагере, наполнено многими военными специфическими терминами, включая армейский жаргон, из-за чего этот текст еще трудней переводить. Упомянул их с той целью, что «Далёко» начинается с краткого введения. Чувствуется продолжение повествования. Но автор изначально не просто описывает, а использует некоторые элементы построения художественного текста. В предыдущей части мемуаров, по оконцове произошла драма. В красноярском лагере для военнопленных был жестко подавлен белогвардейцами бунт пленных. Многих казнили. А вот Мергарту повезло – его отвезли в Красноярск. О всем этом автор упоминает весьма коротко. С прибытия в музей в ноябре, начинаются его воспоминания.

В них мало место уделено самими научным проблемам. Мергарт описывает именно то, как он жил, чем занимался, и что происходило вокруг. А вокруг происходила гражданская война. Хотя в Сибири она была не столь кровопролитной, как в европейской части, тем ни менее она все равно шла. По зиме белые отступили на восток, и на Енисее утвердилась Советская власть. Но лучше не стало. Расстрелы, включая военнопленных, продолжались, продолжался и куда больший и явный враг – голод. Мергарт не пускается в своем повествовании в политические оценки. Тем ни менее он показывает, часто с сарказмом, какая власть распространилась над Россией. Его воспоминания ценны еще тем, что их написал иностранец. Он хоть и являлся частью происходивших событий, но и мог взглянуть на все как бы со стороны. Приведу пару цитат.

Однажды где‑то на одной из уральских фабрик несколько коммунистов-энтузиастов, которых задел за живое упадок всей экономической жизни, согласились на добровольную сверхурочную работу. Идея один раз сделать что‑то сверх необходимого минимума без личной материальной выгоды и во имя
великих целей была приведена в систему, прикинули, что пять человек за один день смогут сделать то, на что одному человеку потребуется пять дней, а солдатский полк, умело орудуя однажды во время
стихийной катастрофы, совершил чудо по стоимости выполненных работ. Так был изобретен «субботник», работа в свободное время. Возникла эпидемия субботников, в которой разумное зерно было затравлено до смерти в своей лихорадочной стадии.
В качестве первого массового задания Красноярску была поручена уборка вокзала, который многонедельное пребывание эшелонов с войсками и беженцами потопило в глубоком навозе, засорил хаос отступления, буйство дерущихся за возможность бегства наполнило завалами. Более двух сотен одних только лошадиных трупов лежало на железнодорожных рельсах и в вагонах. Нечистоты, от анализа которых я хоть и могу уберечь читателя, но не могу избавить себя, лежали полуметровым слоем между глубокими канавами, на фоне которых рельсы едва ли были различимы, и, замерзшие до твердости дерева, плотной массой заполняли многочисленные вагоны там и сям до буквально метровой высоты. Работал весь Красноярск, чередуясь по сменам, дольше недели, коллективный Геркулес перед одной Авгиевой конюшней. Была проделана большая работа, в которой Музей Приенисейского края … принял почетное участие. Конечно, многие дамы и при сгребании снега не расстались с шубой и муфтой, и можно спокойно посчитать, что каждая загрузка лопаты была брошена за три раза. Также я видел людей, которые упорно старались вырубить скобы из шпал, так как они принимали их за примерзшие куски железа. Другие махали мотыгами с такой силой, что раскалывались крыши и пол вагонов, а один
задумчивый старый господин рядом со мной, у которого случайно взорвался замерзший патрон, осмеливался только чуть-чуть царапать гору нечистот. Расточительство сил, времени и материала было велико, но цель была достигнута.
Я слез с соломенного тюфяка и встал перед шестью мужчинами с револьверами напротив.
— Ваши бумаги!
Короткий осмотр, шепот, потом: «Вы арестованы!»
Размышлять или даже спрашивать — почему, — было абсолютно бесполезно. Чека не дружила с бесполезной тратой времени. Во всех анкетах, которых, вероятно, заполнил две дюжины, не имея
возможности спросить — зачем, — в неизменной графе «партийная принадлежность» я с чистой совестью писал «беспартийный». С таким же успехом я мог бы написать «археолог», но за это на меня могли обидеться, так как если власть предержащим на что и не хватает времени, то это на чувство юмора. Они знали только коммунистов, беспартийных и в крайнем случае еще анархистов. Весь прочий народ,
называй он себя как угодно, был злом. Это действовало и в отношении жалкого податного народа беспартийных. Но так как под этой маркой в обществе я знал примерно сто двадцать миллионов сограждан, можно было допустить, что невеселый интерес Чека ко мне привлекла не беспартийность, а любое другое злодеяние, по всей видимости, еще не содеянное.
Но в книге эти воспоминания не главные, ради них вообще бы не стоило, наверное, браться за русский перевод. Главное это описание жизни и быта простых сибиряков – русских горожан и крестьян, а также «коренных инородцев», как принято было тогда называть малые народности. В 1920 году Мергарт совершает две больших экспедиции по Приенисейской Сибири. Автор рассказывает о нравах сибиряков. Показывает, что эти безграмотные и со стороны грубые люди, умны, чистоплотны, хозяйственны и добры. Когда это читаешь, подмечаешь то, что уже ушло из нашей жизни, и то, что осталось до сих пор. Особенно мне запомнилось описание отношения деревенских людей к еде. Как бы бедно людям не жилось, пусть порой гости в лице двух музейных работников были навязаны местной властью, но хозяева считали обязательным накормить прибывших. В Красноярске Мергарт жил впроголодь. И не только он, его воспоминания полны тем, как в целом питались музейные работники какими-то похлебками по карточкам в столовых общепита. Только здесь в сельской местности голод до осени покинул ученого. Добавлю, что традиция накормить и закормить гостя, осталось в сибирских деревнях до сих пор. Правда, в небольших, далеких от цивилизации. Мергарт описывает, что уже наевшись, пытался отказаться от еще выставляемой еды, а его все равно заставляли есть. Мне неоднократно приходилось с этим сталкиваться. И могу почти дословно с Мергартом писать, что объясняешь людям, что уже сыт. Они вполне всерьез тебя воспринимают, и при этом так же серьезно говорят – на вот еще поешь. Это может быть и смешно. Но иногда кулинарные способности хозяев оказываются не на высоте, и трапеза для тебя превращается в небольшую пытку.
Что касается экспедиций. Даже с современной точки зрения захватывает дух масштабности этих исследований. В течении лета проводится археологическая разведка по Енисею от Минусинска и Абакана до Енисейска. Округленно это тысяча километров. Причем на юге Мергарт и сопровождавший его Г. П. Сосновский работали и в дали от Енисея в степях Минусинской котловины. Любопытный момент, показывающий проницательность и педагогические способности Мергарта. Г. П. Сосновский – молодой археолог, хоть профессор не удовлетворен тем, как тот работает, считает, что из него в будущем может получиться хороший ученый. И получится! Сосновский станет профессором, но, к сожалению, умрет в блокадном Ленинграде.
Собрав массу археологического материала, ученые сядут на лодку и отправятся сплавом до Красноярска. Начало этого сплава, правда, было не обнадеживающим.

Итак, мы вознамерились поставить великий Енисей на службу нашему делу. Должен признать, сначала это происходило без чувства истинного господства. Сперва я осмотрел лодку, которую после долгих переговоров и еще более долгих поисков нам предоставили власти, и обнаружил, что она протекала, не имела ни скамей для гребцов, ни весел и так криво лежала в воде, будто страдала хроническим креном. Раздобыв два, конечно же, абсолютно не подходящих весла, я предпринял первую попытку отчалить. Позволю себе заметить, что я вырос «у», «на» и «в» Боденском озере6 и, таким образом, умею мастерски управлять челном. Но этот, несмотря на все усилия и умения, двигался исключительно кругами и спиралями.
Но сумев поменять лодку, дальше Мергарт обрел то, что переживают многие, кому удается совершить длительный сплав по большой сибирской реке. Это умиротворение, или даже своеобразная сибирская нирвана. Он плывет сплавом (т.е. не управляя лодкой), греется, верней печется на жарком летнем сибирском солнце, и мыслями погружается в свое прошлое. Профессор еще несколько раз вспомнит о тех приятных пережитых минутах. Наверняка потом у себя на Родине он не раз мысленно возвращался к этим мгновениям счастья. Надо только добавить, что все это происходило на фоне большой реки и громадных сибирских просторов.
Вторя экспедиция шла от Красноярска до Енисейска уже сугубо по реке. Этот фрагмент воспоминаний для меня был особенно интересен и важен. Дело в том, что именно на этом 400 км участке Енисея еще со школьных лет я в основном и работаю. Здесь открыты уже сотни археологических памятников. Но почему же в 20 году Мергарт и директор музея А. Я. Тугаринов, обладавший хорошим опытом археологических исследований, обнаружили всего две стоянки в конце пути?! Ответ в книге. – На юге и в окрестностях Красноярска исследователи находили археологию на песчаных – дюнных выдувах. Северней Красноярска берега меняются, они задернованы (покрыты травой). Так нелепо и смешно звучит фраза Мергарта, что ниже археологии нет, потому что нет песчаных берегов. Но ведь две стоянки, которые они открыли в районе современного города Лесосибириска (он основан в 1975 г.), тоже не находились на дюнах. Скорее всего тут сыграл другой, совсем ненаучный фактор. Путешественники были психологически измучены гражданской войной и голодом. Сплавляясь по реке они на какое-то время смогли отрешиться от всего этого, это был своеобразный отпуск. Мергарт пишет, что Тугаринов каждый день убивал по три утки. Замечу, что Аркадий Яковлевич хоть и интересовался археологией и этнографией, но он был орнитологом. В будущем он станет доктором биологических наук. Его труды по изучению птиц тоже имеют значение до сих пор…
Ярким событием для автора стал переход через Казачинский порог, который автор, видимо, из-за ограниченного знания русского языка, называет в книге Качинским (речка Кача впадает в Енисей в месте основания Красноярска). Здесь река ускоряется до 24 км/ч, в то время как на большей своей протяженности ее скорость 3 – 5 км/ч. Приведу пример, что в верховьях Кана (правобережный приток Енисея) в Саянских горах в период весеннего половодья скорость реки на перекатах составляет 13 км/ч. Но даже при таком течении управлять лодкой весьма непросто, даже если у тебя есть мотор. На веслах на обычной лодке, это становится крайне опасной затеей. Особенность Казачинского порога в том, что со стороны он не особо впечатляет. Ну, бурлит вода, ну, быстрее бежит, еще и камни где-то торчат. Однажды сплавляясь с двумя друзьями, когда прошли порог, они разочарованно посмотрели на меня и сказали – и это порог?! А я был весь мокрый, но не от воды, а от пота. Это такой невзрачный внешне порог, который сколько раз не проходи вверх или вниз, всегда его проплываешь как первый раз. Воспоминания Мерграрта тоже наполнены драматизмом. Кажется, что он приукрашивает, когда пишет, что его путешествие могло там оборваться. Но упомянутый мой личный опыт свидетельствует, что профессор не преувеличил.
На какой вопрос я не нашел ответа в этих главах, это то, как и где именно все-таки исследователи нашли те две стоянки – Макловская и Каменская. Маклаковская, скорее всего, давно уничтожена лесоперерабатывающим комплексом. А вот поселение раннего железного века и средневековое городище у деревни Каменка раскапывалось мной насколько лет. Я публиковал материалы, которые были найдены здесь Мергартом и Тугариновым. Но выявленные в моих экспедициях находки, не соотносятся с артефактами 1920 года. Поэтому вопрос остается открытым – где именно исследователи нашли Каменскую стоянку?..
Пребывание в Енисейске тоже описано интересно. Отмечу, что Енисейск до революции был город золотодобытчиков. Он был богаче и лучше выглядел чем столица губернии Красноярск.

К 20 году Енисейск еще не потерял своего внешнего шика. К сожалению, сейчас, несмотря на то, что городок к его 400-летию в 2019 году масштабно отреставрировали, он так и не стал своеобразной сибирской жемчужиной, окном в старину, каким является, например, Суздаль.
После Енисейска и до отъезда в европейскую часть, повествование Мергарта теряет хронологический порядок. Именно здесь автор и будет рассказывать о всяких особенностях сибирского быта. Наверное, это было связано с тем, что путешественники возвращались обратно на телегах и повозках. Разные деревни, различные ситуации. О них сложно писать в хронологическом порядке, тем более, когда вспоминаешь, но обобщенно можно о многом поведать.
В заключении добавлю, что Мергарт мог покинуть Сибирь еще в 20 г. Но желая раскрыть древнее прошлое этой земли, он остался еще на год. Путь домой тоже был не скорым. Продолжая работать над научной темой, профессор посетил Казань, где при университете хранились археологические коллекции из Сибири. С этой же целью посетил Москву и Петроград. Только осенью он навсегда покинул Россию. Как это часто бывает и сейчас, сначала шла активная переписка с товарищами из России. Постепенно она стала сокращаться, и сошла на нет к 30-ым годам. Да и политическая ситуация в 30-ых изменилась. Еще не настал 37-ой год, но С. А. Теплоухов, с которым лично был знаком Мергарт, и чьи исследования палеометалла Южной Сибири в 1920-ых гг. являются до сих пор базисом для продолжающегося ее изучения, покончил жизнь самоубийством в тюрьме, обвиненный в шпионаже. Измениться политическая ситуация и в Германии. Мергарт не поддержит нацизм, будет уволен из университета, и станет влачить жалкое для профессора существование. Но благодаря своим ученикам он переживет Тысячелетний рейх. Чего не скажешь о многих его погибших учениках. Потом, незадолго до смерти, профессору будут предлагать выступить с антикоммунистическими заявлениями. Он откажется, благо на сей раз последствий за это решение не последовало. Мергарт будет верен другому – памяти о Сибири и красноярских товарищах, о судьбах которых он хотел узнать до конца жизни.

P.S. Если сумевших осилить до конца этот текст читателей, заинтересовала книга, могу в комментарии скинуть ссылку на бесплатное ее скачивание.
Читать далее
50
8,1K