Меньше единицы. О скорби и разуме: Эссе (сборник)

Проза поэтов - это всегда для меня что-то необычайно прекрасное по слогу, стилю, заложенным смыслам и глубокому посылу. Это всегда открытие: ты будто видишь любимого автора с новой, незнакомой стороны. И восхищаешься при этом им словно тем самым незнакомцем, забывая подчас, что связывают вас годы дружбы. Именно годы (я не преувеличиваю) Иосиф Бродский является моим любимым поэтом (одним из, если быть точнее): многие из строчек уже давно впитало в себя мое благодатное сердце, сделав их родными. И вот теперь - с опозданием, правда - познаю его эссеистику, не менее чудную и вдохновляющие, чем мириады поэтических строчек, разбросанных по сборникам и моей памяти.

"Набережная неисцелимых" - это признание в любви (а разве у истинных поэтов может быть иначе?), в качестве объекта сего необъятного чувства неожиданно выступает не женщина - конкретная или мифическая, абстрактная муза. Нет, все сложнее и проще одновременно: Бродский отдает дань почтения, уважения, благодарности и нежный трепет городу. В первый раз в своей жизни я читаю оду поклонения городу в прозе. Я никогда не была в Венеции, но, читая Бродского, влюблялась в набережную, атмосферу, людей, историю этого удивительного места. Раз оно вдохновляет на такие красивые строки, оно действительно удивительное. Наивно полагала ранее, что подобные посвящения можно писать только родине. "Можно" не в смысле разрешения. "Можно" - в смысле хватит ли сил, способностей, вдохновения у автора на то.

Вдруг оказалось, что можно. Можно находить вдохновение даже вдали от родных, близких и знакомых мест, можно ткать строчки восхваления из нитей разрывающих сердце и душу разочарований, можно заинтересовать читателя чуждым ему городом, можно сделать так, чтобы он зачарованно смотрел тебе вслед, боясь пропустить хоть слово из твоего горького подчас монолога, рассказа о личном, в котором занятного мало - трагедии и печали, разочарования в людях, стране...

Можно увлечь своими в сущности бессвязными мыслями, сделать это так умело, чтоб читатель остался в восхищении и требовал еще. Вот только понимаешь, что продолжения не будет: излившаяся горечь растерзанной души перетечет в другие - читающие - души. Город, когда-то приютивший и подаривший вдохновение одному очень талантливому мужчине, все так же останется стоять, навеки запечатленный и прочно запечатанный в рамках одного красивейшего эссе, в котором поэт обнажает душу, подавая пример столь же творческим людям - пример, как находить вдохновение повсюду и в любых жизненных обстоятельствах.

Зимний свет в этом городе! У него есть исключительное свойство увеличивать разрешающую способность глаза до микроскопической точности – зрачок, особенно серой или горчично-медовой разновидности, посрамляет любой хассельбладовский объектив и доводит будущие воспоминания до резкости снимка из "Нешнл Джиографик". Бодрая синева неба; солнце, улизнув от своего золотого двойника у подножия Сан-Джорджо, скользит по несметной чешуе плещущей ряби Лагуны; за спиной, под колоннадой Палаццо Дукале, коренастые ребята в шубах наяривают "Eine Kleine Nachtmusik", специально для тебя, усевшегося на белом стуле и щурящегося на сумасшедшие гамбиты голубей на шахматной доске огромного кампо.

Ах эта музыкальность прозы! Разве можно сказать прелестнее о городе? Разве можно подобрать более точные детали? Казалось, Бродский передавал свои воспоминания мне - яркими вспышками-образами...

Поминутно замирала от восторга, перечитывая особо понравившиеся места из книги, многое хотелось беззастенчиво забрать с собой, в память и на века. Память, впрочем, впитывала все и без моей на то подсказки: больно образы были ярки и смелы.

Я в самом деле открыла для себя нового Бродского, более разговорчивого и все такого же загадочного. Эссе перемежается в том числе и его размышлениями о жизни. Бродский-человек, как оказалось, не менее интересен мне, чем Бродский-поэт.

К прочтению рекомендую, особенно таким же верным поклонникам его поэтического дара. А также всем любителям красивой и тонкой (во всех смыслах) эссеистики: вы можете вообще не знать, кто такой Бродский и чем он знаменит, но эссе может покорить глубиной мысли и красотой слога.

Однозначная пятерка, немедленно - в любимые, с пропиской в сердце и, надеюсь, в памяти.

Сегодня мне хотелось побыть одному... Оставить на завтра все нерешённые дела и передвинуть все планы на следующий день. Сколько их ещё впереди? Честно? Мне глубоко наплевать! Чего ты так смотришь? Я успею пожить. Быть счастливым, разочарованным, гордым, тщедушным, высокомерным, раздавленным. Только завтра. Сегодня я хочу быть задумчивым и разобраться, что скопилось в моём прожитом прошлом. Просто куда-то идти в сопровождении музыки, что звучит из миниатюрных розовых наушников, нелепо торчащих в моих холодных ушах. Вполне вероятно, что я смогу ничего не успеть и жалеть о минутах, когда я безвольно пересекал немыслимые улицы города и разглядывал горящие окна. Только не сегодня. Во мне полбутылки вина, усталый взгляд на помятом лице, укутанном в тёплую куртку, и мысли о прошлом, что стёрли с меня умение выдавливать осколки улыбки. Меня одинаково не веселят диалоги прохожих, капризность чужого ребёнка, пятиминутно-влюблённые пары или пьяный субъект, что попросит у меня сигарету со вкусом томящейся вишни.

– Извини, парень... У тебя сигареты не будет? - спросил он с блуждающим взглядом.
– Конечно. Держите! - достав сигарету я обнаружил, что пачка стала на половину пустой, в тон моему  настроению.
– Спасибо! - сказал он и ушёл с глазами полными благодарных оваций.
– На здоровье! - сказал я вслед и задумался.

"Может бросить курить? Хотя эта привычка, одна из немногих деталей каждого дня, что делает меня хоть немного счастливым. В жизни и так мало счастья. Какой бы могла быть жизнь без утреннего кофе и первой сигареты после короткого сна? Такой же бессмысленной," - подумал я и закурил, смотря на одинокий фонарь.

"Не выходи из комнаты, не совершай ошибку.
Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?
За дверью бессмысленно все, особенно – возглас счастья.
Только в уборную – и сразу же возвращайся..."(с) Иосиф Бродский

"Какого чёрта я вышел? Почему я помню эти стихи? Зачем я выпил столько вина? Теперь мне нужно искать подворотни, чтобы справить нужду, втиснувшуюся в список более важных проблем и занимающая с этой секунды почётное первое место," – размышлял я, едва пошевелив вслух губами и начал рыскать глазами по сторонам, ускоряя спешность широкого шага. Пытаясь отвлечься я думал о пришедших на ум строках  писателя, что не раз поражал меня сказанным слогом.

"Бродский. Сколько он страдал в своей прожитой жизни? Сколько пережил всему вопреки," - думал я, разглядывая поверхность старого дома, скрывающего под своим фасадом десятки бывших коммунальных квартир. Я вспоминал написанный текст, поразивший меня более полугода назад, где в своём произведении автор рассказывал о периоде взросления, родителях, бедности и полутора комнатах в которых он ютился с людьми беспечно давшими короткую жизнь. Эссе начиналось со слов: "В полутора комнатах (если вообще по-английски эта мера пространства имеет смысл), где мы жили втроем, был паркетный пол, и моя мать решительно возражала против того, чтобы члены ее семьи, я в частности, разгуливали в носках. Она требовала от нас, чтобы мы всегда ходили в ботинках или тапочках. Выговаривая мне по этому поводу, вспоминала старое русское суеверие. "Это дурная примета, – утверждала она, – к смерти в доме".

Тапочки... Как же нелепо и неудобно. Звук шаркающих шагов соседки над моими квадратными метрами меня раздражал не первую зиму. Видимо она не скоро умрёт, судя по логике матери Бродского. Как смерть могла быть связана с носками, что растирают протоптанный пол? Глупость. А сколько умного в этой бессмысленной жизни?

Однако в самом произведении было скрыто столько сокровенности мысли. Столько боли, переживаний, терзаний, тепла, что не выразить множеством многоточий в конце каждого из моих предложений.

С какой любовью он говорил о родителях, как страшился послевоенного времени и влияний режима. "Они все принимали как данность: систему, собственное бессилие, нищету, своего непутевого сына. Просто пытались во всем добиваться лучшего: чтоб всегда на столе была еда – и чем бы еда эта ни оказывалась, поделить ее на ломтики; свести концы с концами и, невзирая на то, что мы вечно перебивались от получки до получки, отложить рубль-другой на детское кино, походы в музей, книги, лакомства. Те посуда, утварь, одежда, белье, что мы имели, всегда блестели чистотой, были отутюжены, заплатаны, накрахмалены. Скатерть – всегда безупречна и хрустела, на абажуре над ней – ни пылинки, паркет был подметен и сиял." В голове так и рисуется образ привычной семьи, похожей на моих родителей, с фирменной фразой: "Прожили день. Слава Богу! Спасибо!"

Только зачем и к чему он был прожит? Хотя к чему эти вопросы? Глупость. Просто живи и пытайся быть счастливым. Как это? У всех выходит по-разному. А у меня не выходит совсем...

Отвлекаясь я пытался вспомнить следующие строки стихотворения, но никак не мог найти в голове второе четверостишье. "Не выходи из комнаты, не вызывай мотора. Чёрт! Что дальше? Я совсем не помню," - подумал я нырнул в огромную арку, чтобы скрыться от взглядов проходящих людей, цитируя третий столбик, который был мне более наиболее близким:

"Не выходи из комнаты; считай, что тебя продуло.
Что интересней на свете стены и стула?
Зачем выходить оттуда, куда вернешься вечером
таким же, каким ты был, тем более – изувеченным?" (с) Иосиф Бродский

"Зачем же я вышел? Мог остаться, чтобы читать," - думал я вспоминая содержание небольшого эссе. В книге было много историй о родителях и чрезмерной тоске, что разъедала сущность души больше всех ядовитых кислот. О том, что он знает о периоде знакомства, их жизни и смерти. Жизнь скрытая в историях и воспоминаньях о прошлом. Здесь было сказано о нормах жилых площадей, норме жизни, бедности, власти, тоске, мебели, потолках и буфетах. Он говорил, что ни одна страна не овладела искусством калечить души своих подданных с неотвратимостью России, и никому с пером в руке их не вылечить: нет, это по плечу лишь всевышнему, именно у него на это достаточно времени. "Как же грустно и глубоко," – думал я смотря на разбитые окна.

Эта книга повод подумать о том, насколько ты знаешь родителей. Повод поговорить и узнать что-то о них, не дав вам умереть таинственными незнакомцами. Задуматься над жизнью в эмиграции, словам против действующей власти и ограничением рьяных свобод. Подумать о счастье и разных несчастьях, что ждут впереди или были прожиты. "Кто беден, готов утилизировать все. Я утилизирую чувство вины." (с) Иосиф Бродский

Я выбрался из арки с собственным чувством. Каким? Пустоты... Думал о свободе и смерти. Прямо как он. Думал на кого я похож из родителей и сколько осталось прожить. Надеюсь, что долго. Хотя бы для них, потому что собственной ценности я не имел, вне пределов глубины их подавленных глаз. Я думал о системе власти, о своём скомканном будущем. Шёл домой, где меня ждала вторая половина бутылки вина. В пространство собственных полутора комнат, что скроют меня от людей, но не от собственных мыслей. "Что до меня, – последовал ответ, – то я предпочел бы превратиться в пепел сразу, нежели умирать медленной смертью, постигая сам процесс", - говорил отец Иосифа Бродского. "Как же чертовски он прав," – думал я поднимаясь по лестнице и вставляя ключи в проём собственных комнат. В голову снова лезли стихи, которые стали мотивом всех мыслей этого вечера. Сделав глоток сухого вина, что увлажнил холодные губы я процитировал вслух, среди немой пустоты:

"Не будь дураком! Будь тем, чем другие не были.
Не выходи из комнаты! То есть дай волю мебели,
слейся лицом с обоями. Запрись и забаррикадируйся
шкафом от хроноса, космоса, эроса, расы, вируса." (с) Иосиф Бродский

"Нужно позвонить родителям. Я так давно не звонил. Может быть мне станет легче, услышав их измученный голос," – подумал я и стал искать телефон в левом кармане нестиранной куртки. После пары громких гудков мне придётся разрушить четвёртую стену, чтобы сказать, глядя в глаза читателю данной рецензии: "Цените родных. И конечно..."

"Читайте хорошие книги!" (с)

Не могу подобрать слов - печатаю и стираю - произведение небольшое, читается за один вечер и писать на него длинную рецензию нет смысла. Эссе Бродского "Полторы комнаты" - это такая невероятная тоска о своих родителях, которую не сможет понять тот, кто этого не пережил. У меня во время прочтения был такой камень в душе и в горле - что я даже не знаю, как сейчас от него избавиться. Бродский эмигрировал в США - 13 лет его родители пытались получить разрешение, чтобы повидать сына. Они делали много-много попыток - и постоянно отказ. Бродский пытается в этом эссе записать все свои яркие воспоминания о детстве, о родителях - какие они были, на кого он больше похож. Автор пишет о свободе и том что это свободу у его родителей нагло забрали; о том как тяжело быть евреем в сталинской России; о том что если ты сделаешь что-то не так - донос напишет твой же сосед. Бродского мучает чувство вины, что родители умерли, как его и не увидев. Он пытается найти себе оправдание и облегчить свои страдания. Книга заставляет задуматься о своей жизни, о своих родных - переоценить некоторые свои поступки.