Люди, которые всегда со мной
NikolajLebedev
- 50 книг

Ваша оценкаЖанры
Ваша оценка
Драматург из Казахстана Жанар Кусаинова живет в Петербурге и пишет чудесные рассказы. Надеюсь. не нарушу требований политкорректности, сказав, что казахи сейчас в тренде. Такая примета времени, с десяток лет назад почти невидимые в нашем культурном пространстве страна и люди, сегодня заметны во всех сферах. Вот написала и одернула себя - как раз из поп-музыки ушли прежде знаковые "А-студио" и Марат Насыров, зато теперь мы знаем Димаша, Скриптонита, Назиму, смотрим комиков и стендаперов, читаем Алину Гатину и Катю Манойло. Кстати, несмотря на соблазн, обусловленный присутствием в названии отцовской фигуры, увидеть параллели в книгах Жанар и Кати - это совсем другое.
Удивительно, насколько по-разному можно воспринимать и описывать нищее детство в казахской провинции, сделавшись взрослой красивой, умной, востребованной жительницей российской столицы (культурная ведь тоже считается). Я люблю "Отец смотрит на запад", но согласитесь - при всех достоинствах, это довольно депрессивное чтение. Вышедший десятилетием раньше и переизданный в нынешнем году "Мой папа курит только "Беломор" через край наполнен радостью жизни, веселым удивлением перед ее сюрпризами (чаще неприятными, будем честны) и умным оптимизмом. "Умным" - это когда все про все понимаешь, но сознательно выбираешь не ныть, кукситься и расковыривать душевные раны, а двигаться дальше, невзирая.
Совсем короткие рассказы о детстве, практически о папе только в первом, про пачку "Беломора", которую некурящая рассказчица покупает первого числа каждого месяца, носит в сумке как кусочек родины, и отдает нищим в последний день - такой многолетний ритуал. Много про дядю - мастера джигитовки (и бабника, и выпивоху), работавшего в Алма-Атинском цирке. С ним маленькая Жанар проводила куда больше времени, чем с вечно сидевшим по тюрьмам папой. Цирковые байки отдельный жанр в ее исполнении одновременно забавный и курьезный, веселый и грустный.
Чего стоит история про красавицу в перчатках с деревянными протезами пальцев. А месяц жизни в оркестровой яме? Знакомство с Виктором Цоем, который сказал девочке, что все мы немного лошади, а потом подарил книгу Маяковского с дарственной надписью, обидно потерянную в переездах. Детство в глухом казахском поселке, бесконечное кино в будке мачехи-киномеханика, веселая дворовая жизнь и ненавистная пропитанная советской идеологией, когда уже и Союз почти развалился - школа. Прекрасная Алма-Ата 89-го,по которой мы ходили в одно и то же время и Питер, где она живет постоянно, а я была лишь раз.
Яркая, парадоксальным образом жизнеутверждающая проза. Автофикшен, окрашенный не: "а теперь я расскажу вам, как жизнь меня обижала", но феллиниевским ощущением гротескного праздника, который все же праздник.

Замечательные короткие рассказы, чувственные, жизненные, местами-словно фантазийные. Где-то рассказы связаны общими героями, где-то автономны, похожи на зарисовки, но все - хороши.

Греки сажали сады, виноградники, строили беседки, месили руками глину, пекли хлеб. И все молча, без лишних слов. Солнце встало - значит пора работать, солнце село - значит, пора отдыхать. Молча.

Нелюбимая женщина любимого человека.
Она ему интересна, как бывает интересна книга, точнее справочник, энциклопедия.

Годы спустя я понимаю, что имена из прошлого порой и есть то самое, что делает меня - мной, когда я умру, они не исчезнут, пока я существую, и после моей смерти останутся.
Пачка пожелтевших конвертов.
И имена, от которых - больно, жарко, радостно и печально, от них хочется скрыться, их - хочется найти.
Имена, услышанные в толпе, по радио, прочитанные в книге, в Интернете, в газетной публикации. Люди, которых больше не придется называть по имени.
Мое имя тоже в этом ряду, для кого-то... Может, кто-то, кого я и не помню толком, повторяет мое имя, в надежде вспомнить и сохранить что-то ценное и важное.
Без обратного адреса.
Бывшие и прошлые, те кого больше нет, те, кто больше не нужен, те, о ком помню каждую секунду, те, кого не хочу помнить. Те, кто как игла в моем сердце.
Имена друзей, врагов, родных, чужих, соседей, любимых, ненавистных, в одну строчку - все.
Иероглифы только мне понятного языка.
Никто не прочтет. А даже если и да, то...
У меня тоже есть имена, из-за которых я тоскую и часто-часто курю.
А у кого их нет? Таких имен? У вас нет? Наверняка ведь...
Саша - мужское или женское? Это ведь кто угодно...
Кто угодно.
Имя, которое повторяешь как мантру, как молитву, ежесекундно, про себя, чтобы никто, кроме ангелов и Самого...
Выброшу все конверты.
Потому что письма из прошлого, они всегда без обратного адреса, невозможно ответить. И ни к чему хранить.
Это как звонить из 2009 года в 1943-й, набирая номер с буковками. На каком современном телефоне вы видели буквы?
Разве что на мобильном...
Звонить с мобильного в прошлый век...

Ужас стать вдруг неинтересной был настолько силен (а значит, опять одиночество), что подстегивал меня все активнее и активнее сочинять истории, рассказывать, находить нечто яркое в жизни - там, где другой человек пройдет мимо, я находила мелочи, трогательные, смешные, разные.


















Другие издания
