«Жизнь моя стала фантастическая». Дневники. Книга первая. 1901-1929 годы

К. И. Чуковский оставил обширное творческое наследие, включающее публицистику, переводы, литературную критику, работы по филологии, мемуаристику. Большой интерес представляют и дневники, которые он вел всю жизнь. В настоящем издании публикуются записи 1901–1929 годов. Начало творческого пути, художественные искания Серебряного века, затем революция и Гражданская война, тяжелейшие утраты и испытания, всесоюзная известность — и борьба с «чуковщиной»... На страницах дневников предстают и многие выд...

Жанры

Купить эту книгу

Бумажная

1651 ₽1399 ₽

Купить-16%

Бумажная

1651 ₽1399 ₽

Купить-16%

Рейтинг LiveLib

4,7

14 оценок

5
86%
4
7%
3
7%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 15Хотят прочитать 127

Рецензии

Hermanarich
21 января 2026
Менеджер от литературы или В поисках Отца
Сложно объять необъятное, а дневники Корнея Ивановича Чуковского (настоящее имя Николай Корнейчуков, отчества — нет) прям претендуют на то, чтоб быть океаном. Ведь как еще можно назвать источник, на страницах которого встречаются: Блок, Горький, Ахматова, Зощенко, Замятин, Сологуб, Ал. Толстой, Маршак, Мережковский, Куприн, Амфитеатров, Репин, Маяковский, Есенин, Бабель, Бальмонт, Гумилев, Цветаева, Брюсов, Шаляпин, Тарле, Кони, Зиновьев, Троцкий, Крупская, Короленко, Аверченко, Олейников, Андреев, Белый, Черный, Некрасов... и я выдохся, но этот список можно продолжать еще долго. Пока это тот самый человек, который, для меня, жил в самом нерве русской литературы и культуры, тот самый глаз бури, вокруг которого крутился водоворот всего творческого процесса России начала ХХ века.

...впервые в жизни я видел подлинный детский театр, и все время думал о тусклой и горькой жизни несчастного автора «Конька Горбунка». Как он ярок и ослепителен на сцене, сколько счастья дал он другим — внукам и правнукам — а сам не получил ничего, кроме злобы.
Скажу сразу — не повторяйте мою ошибку, и не бросайтесь в омут этого повествования без прочтения какой-либо полной биографии К.И. Чуковского. Сам Чуковский не планировал создавать жизнеописание — все строится на его текущих впечатлениях, часто бытовых, часто творческих — поэтому определить, какое событие выбило из колеи автора, или хотя бы где он находится в данный момент, бывает достаточно сложно. Мне поверхностное знание биографии К.И. откровенно мешало — для себя решил, что я не буду знакомиться со вторым томом без прочтении хотя бы книги в серии ЖЗЛ.

Гумилев — Сальери, который даже не завидует Моцарту. Как вчера он доказывал мне, Блоку, Замятину, Тихонову, что Блок бессознательно доходит до совершенства, а он — сознательно.
Пересказывать столь масштабное повествование смысла не имеет — перед нами океан, который начинается с обрывков еще молодого 19 летного Коли (в 19 лет он был фантастически умен, пусть и резок — но спишем это на молодость), а заканчивается данный том умудренностью опыта 47-летнего старика, которые уже подозревает, что костлявая дышит ему в спишу — проживет он, как водится, до 87, все это время не переставая вести дневники, пусть и не всегда ровно. В этих водах надо просто плыть, наслаждаясь как его языком, как меткостью его восприятия, так и той искренней светлой любовью, которую он испытывает — причем не только к в своим детям (её очень много), но и к окружающим. Любовь ироническая, язвительная, иногда с большой обидой, но в целом основное чувство положено в дневник все-такие светлое — не мог человек быть неискренним на протяжении 66 лет.

Обо мне Андр[ еев] говорил: «Иуда из Териок». Однажды он сказал: — Вот вы, К. И., видите в людях то, чего не видит никто. Все видят стулья снаружи, а вы берете каждый стул и рассматриваете ту, заднюю часть сидения, и показываете всем — вот какая эта часть! Но кому это нужно — знать заднюю часть сидения!
Радует, что перед нами не биография просто сказочника, и точно не биография Андерсона — кастрированного старика (даже в юности), изнывающего под напором собственного либидо, и выливающего это в извращенной форме, в виде детских сказок. К.И. полноценный человек и полноценный мужчина — это невероятно успокаивает в нем, я не верю в то, что мужчины-кастраты хорошие педагоги, и что тянущийся от личной сексуальной неустроенности к детям взрослый мужик, сам будучи ребенком, и во много действительно говорящий на понятном детям языке — хороший детский собеседник. Отсюда, кстати, вся фальшь и резонерство того же Гоголя, почему все попытки Гоголя в педагогику (у людей с принудительно редуцированной сексуальностью она обязательно с приставкой «нравственная») выглядят так жалко и неискренне. Педагогика (хотя я бы использовал скорее слово «натурализм», в плане исследования) Чуковского абсолютно мужская и полновесная — он исследует своих детей, и делает это прежде всего как критик, как филолог. Когда его лишили возможность заниматься критикой — то, к чему Чуковский по настоящему горел и испытывал тягу, он изобрел другой способ критики, правда сам не понял до конца, что именно он изобрел — исследование детей (прежде всего своих), и выражение своего отношения (критики) на детском же языке. Вот, как по мне, главный источник таланта Чуковского как детского писателя (себя он как детского писателя терпеть не мог, в основном он пишет о своих произведения с приставками «плохо получается», «нелюбимые» и пр. Какая-никакая любовь к своим творениям у него просыпается только когда их пытаются запретить, причем несправедливо).

Мне Сологуб неожиданно сделал такой комплимент: «Никто в России так не знает детей, как вы». Верно ли это? Не думаю. Я в такой же мере знаю женщин: то есть знаю инстинктивно, как держать себя с ними в данном конкретном случае — а словами о них сказать ничего не могу. С детьми я могу играть, баловаться, гулять, разговаривать, но пишу о них не без фальши и натужно. Кстати, я высчитал, что свое «Федорино Горе» я писал по три строки в день, причем иной рабочий день отнимал у меня не меньше 7 часов. В 7 часов — три строки. И за то спасибо.
Основной интерес мемуаристики это личные, причем никем не цензурированные (хотя в нашем случае все-таки кем-то цензурированные, кое-какие скользкие момент внезапно «вырваны») впечатления от людей — и здесь Чуковский выступает и как критик, и как сатирик. Впечатления хлестки, полнокровные, пусть и с излишней тягой к осмыслению человека с литературной стороны. Критик, как-никак. Львиную долю удовольствия доставляют все эти, подчас очень колкие, замечания относительно соотечественников — про конъюнктурщину и бледный дар Замятина, про попытку торговать якобы статусом гонимого Мережковского, про и без того всем известный промискуитет Лили Брик, и про много-много чего еще. Личные впечатления о Горьком, Блоке, Зощенко — просто мед для ушей. Не всегда комплиментарные, не всегда ругательные, но личные и достаточно точные.

Была у нас третьего дня сестра Некрасова Елисавета Александровна Фохт-Рюммлинг.
Теперь ей 70 лет с изрядным хвостиком, она прожорлива, умна, насмешлива, энергична, степенна. В разговоре часто вставляет немецкие слова, фразы. Ее цель — где-ниб. сорвать денег на том основании, что ее брат — Некрасов. Она так и спросила: «Не знаете ли вы такого комиссара, к которому можно было теперь обратиться». Я часто устраивал ей разные такие подачки — просительство она считает своей профессией и с утра до вечера ходит по учреждениям. Недавно была у Иванова — заведующего коммунальным хозяйством, выцыганила у него квартирку бесплатную с бесплатным отоплением, ходит в Смольный, в Дом ученых, хищно хватая куски. При всем том она приятная женщина, на лице у нее живая игра, что-то мило лукавое, словно все, что она делает и говорит, лишь пустая забава, а надо бы делать иное. Приходит она всегда к завтраку — причем что бы ей ни положили на тарелку, моментально съедает — и ждет новой порции. Иногда приводит к завтраку и свою дочь, незамужнюю, которую и до сих пор держит у себя в подчинении. А дочери лет 35.
Особый интерес представляет фигура Чуковского не как критика, и даже не как детского писателя — а как организатора литературы, редактора, и самого настоящего «менеджера талантов». Судя по всему, деятельность Корнея Ивановича была максимально кипучей, он точно не был «сам с собой» кабинетным писателем — даже по объему социальных связей видно, насколько он экстравертен. В день оббегать по 3-4 учреждения, в одном из которых выбивать бумагу для своих книг, в другом воюя с цензурой, усмотревшей в комарике из Мухи-Цокотухи реабилитацию белогвардейского движения (это не шутка), в третьем на очередном ненужном заседании — это дорого стоит. Воспринимая его именно как организатора от мира литературы, человека с кипучей энергией, обросшего социальными связями, видной фигуры даже не как детский писатель, а как актив писательского движения СССР. Собственно, многие детали его биографии в виду этой деятельности становятся куда более понятны.

Когда я только что «возник» в Петербурге, я был очень молод. Моя молодость скоро всем надоела. «Чуковский скоро празднует 25 летие своего 17-летия», — говорил Куприн.
Главная борьба раннего Чуковского, помимо перманентной битвы за издание своих произведений — попытка реабилитировать необходимость сказки, от чего так яростно хотели оградить детей на ранних этапах советской власти. Вменение Чуковскому «антропоморфизма» будет упоминаться на данных страницах много-много раз. Детская литература должна формировать полезные паттерны поведения так, как это понимала кучка полуграмотных «писателей от сохи» во главе с бездетной Надеждой Константиновной Крупской — других реформаторов детской литературы у страны для вас нет. Именно эта боль проходит через повествование 20-х годов. Правда и до советской власти было не сильно лучше:

Начало 1917:
Я вчера вечером вернулся из города, Лида читает вслух:
— Клянусь Богом ‚, — сказал евнуху султан, — я владею роскошнейшей женщиной в мире, и все одалиски гарема...
Я ушел из комнаты в ужасе: ай да редактор детского журнала, у к-рого в собств. семье так.
Кстати, даже из дневников К.И. битва с Н.К. Крупской (её знаменитая статья от 1 февраля 1928 года, где Надежда Константиновна напала на Крокодила) была точно не игрой в одни ворота, и если вы, как и я, видели в этой истории только несчастного Чуковского, то вы видели точно не всю правду — у К.И. нашлись влиятельные покровители, прежде всего Маршак, и даже после разгромной статьи Крупской в защиту выступил Горький, а Чуковского все-таки издали. К вопросу о том, что советская власть в то время была далеко не монолитной, а прям скажем, достаточно рыхлой и подвижной.

Самый страшный бой был по поводу «Мухи Цокотухи»: буржуазная книга, мещанство, варенье, купеческий быт, свадьба, именины, комарик одет гусаром...
Данные дневники бесценный памятник эпохе, написанный в известной степени беспристрастно (насколько это вообще возможно) умным и достаточно чутким человеком. Это не значит, что все, что здесь написано, надо принимать на веру — в конце концов Чуковский живой человек, а живой человек пишет о том, что его беспокоит. Как стихли разговоры про жилье — значит, у Чуковского появилось, где жить. Исчезли разговоры про то, как он доставал еду — значит, у семьи появилась еда. Начались записи в дневнике — еда исчезла. Аналогично и с деньгами — умолчание в дневнике фактура не менее значимая, чем само повествование.

Замечательно эгоцентрична Ахматова.
Особое внимание хочется уделить синтаксису — я обнаружил, откуда у меня такая любовь к тире — это явно что-то Чуковское. Он активнейшим образом использует тире, причем подчас даже мне видно, что необоснованно. Интересен его язык — он абсолютно спокойно склоняет фамилию Зощенко — «нет Зощенки» у него языковая норма, да и вообще, специфика словообразования выдает в нем одессита.
Главная фигура в дневниках — фигура отсутствия, это фигура отца Чуковского — того самого, которого у него никогда не было, и пустоту от которого он ощущал всю свою жизнь. Только в 25-м году он приоткроет свою боль относительно этого отсутствия, как он страдал и стыдился этого — и именно этим, вероятно, обусловлена его насущная потребность быть отцом для своих детей, его нарочитое присутствие в их жизни, тщательное наблюдение, фиксация. Не имея примера мужского воспитания, Чуковский относится к своим детям с мужским напором, но по абсолютно женской модели — возможно, именно это добавляет тот самый шарм его взгляду на детство.

Раздребежжилась моя «честность с собою» еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16–17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил всех даже при первом знакомстве — уже усатый — «зовите меня просто Колей», «а я Коля» ит. д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь — никогда не показывать людям себя — отсюда, отсюда пошло все остальное. Это я понял только теперь.
Воистину, назвать своего сына Колей — напоминаю Коля это имя самого Чуковского, вернее, Николая Корнейчукова — имя, от которого он отказался, и которое дал своему сыну — выглядит как попытка переписать «набело» прежде всего свою жизнь, свою биографию — сделать так, чтоб у мальчика Коли был отец, пусть и со второй попытки. Сколько здесь всего интересного усмотрели бы психологи...
А теперь помахаем шашкой — издание. Я читал свежее издание со свежим же копирайтом 2024 года: Чуковский К. «Жизнь моя стала фантастическая». Дневники. Книга первая. 1901-1929 годы / Корней Чуковский. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2024. — 960 с. — (Non-Fiction. Большие книги). ISBN: 978-5-389-22573-2
Когда я обратился к электронному изданию (этой версии нет в электронном виде) якобы полных дневников Чуковского: Корней Чуковский - Дни моей жизни изд. Бослен с, якобы, полным текстом — выяснилось, что анонимные вандалы выкинули вообще все, касаемо взаимоотношения Чуковского и его детей, а это, на секунду, половина книги. Немного офигев от такого варварства, я стал пытаться найти что-то похожее, и внезапно выяснилось, что данное издание Азбуки, вроде как почти точная копия издательства 1991 года:
Чуковский К. И. Дневник (1901–1929). —М.: Советский писатель, 1991.
Хотя и с небольшими поправками — в новом издании исчезло предисловие Каверина, но добавилось От публикатора Е. Чуковской, правда почему-то стыдливо, в самом-самом конце, хотя для понимания логики дневников её примечание хотелось бы добавить в самое начало. Самое ужасное, что издатели Азбуки варварские убрали все иллюстрации (ну кроме одной, неизвестной по какой причине сохранившейся), и если без фотографий Чуковского я проживу, то без публикаций с критикой Чуковского, кои он коллекционировал, и которые вошли в издание 1991 года, и без которых смысловой разрыв становится прям сильный — мне прожить уже тяжелее. Правда, дальнейшее поверхностное сличение показало, что в издании Советского писателя тоже выкинули какие-то вещи, причем опять же малообъяснимо, почему именно эти. Короче, с полной версией Дневников Чуковского сейчас явно наблюдается большая проблема, будем надеяться, что её исправят хотя бы к 100-летию со дня смерти.
Если вы любитель мемуаристики, или интересуетесь творческой жизнью (да и просто жизнью) начала ХХ века, данные дневники для вас просто бесценный кладезь информации.
Читать далее
105 понравилось
365
pineapple_13
17 июля 2023
Наибольше всего завидую, Корней Иванович, тем вашим читателям, которые через пятьдесят лет будут читать Ваши дневники
Из 15 томов собраний сочинений Чуковского, только один его детские сказки. Это самая распространенная фраза для тех, кто решил копнуть чуть глубже “Мойдодыра”. Корней Иванович большую часть своей жизни (начиная с 1901 года) вел дневники. Это еще два тома из собрания. И я очень рада, что в этом году Издательство “Азбука” их переиздала.
В первый том вошли записи с 1901 - 1929 год. Не самое простое время для автора. Хотя, зная его жизнь, сложно сказать когда ему было просто. Русско-японская война, Первая Мировая, революция, репрессии, страшный голод. Была сотня причин, чтобы сломаться, чтобы забросить писательство, чтобы умереть. Но вместо этого Корней Иванович обивал пороги комитетов выбивая деньги, хлеб, работу, дрова - для замерзающих и голодающих писателей Петербурга. Все для других и почти ничего для себя.
И я не устаю восхищаться силе его духа. Читая дневники обращаешь внимание на записи о том, как он от всего устал, как он постарел душой, сердцем. Как он превратился в “умирающее дерево”. А спустя мгновение он уже несется через весь город, чтобы добыть денег для сестры Некрасова, или чтобы помочь жене Блока, которая после смерти мужа осталась без поддержки. И сколько раз он корит себя за эту доброту. Сколько раз пишет о том, что его подводят ноги, сердце, голова. Как он страдает бессонницей, мигренью, простудами.
Как много ему пришлось бороться за свои произведения. Критика, переводы, статьи - все запрещалось, сокращалось, откладывалось. Постоянная борьба за свои детские сказки, которые так не любила цензура. Казалось бы, в наше время купить “Муху-Цокотуху” можно без проблем. Раньше же Чуковский тратил силы и огромное количество времени, чтобы ее пропустили в печать. Чтобы допечатали дополнительный тираж “Крокодила” приходилось сбивать ноги о пороги цензоров.
Помимо прочего он был отцом большого семейства. И на его плечи падала забота о жене и четырех детях. Ему приходилось быть редактором для своих детей Лиды и Коли, которые только начинали свою деятельность писателей и переводчиков. И было тяжело понимать, что переводы их бездарны, а романы Коли наивны и глупы. Но он поддерживал их, направлял, учил. И сейчас нам известно о блестящей переводчице Лидии Чуковской и о потрясающем авторе приключенческих романов Чуковском Николае.
Корней Иванович был потрясающим отцом, верным мужем и заботливым другом. Да, был склонен к депрессии и самобичеванию. Испытывал резкие приступы злости. Был человеком. Великолепным человеком. И мне каждый раз очень жаль, что я родилась гораздо позднее. Но с Чуковским я продолжаю взрослеть. С ним прошло мое детство, с ним проходит моя юность.
Читать далее
58 понравилось
278