Менеджер от литературы или В поисках Отца
Сложно объять необъятное, а дневники Корнея Ивановича Чуковского (настоящее имя Николай Корнейчуков, отчества — нет) прям претендуют на то, чтоб быть океаном. Ведь как еще можно назвать источник, на страницах которого встречаются: Блок, Горький, Ахматова, Зощенко, Замятин, Сологуб, Ал. Толстой, Маршак, Мережковский, Куприн, Амфитеатров, Репин, Маяковский, Есенин, Бабель, Бальмонт, Гумилев, Цветаева, Брюсов, Шаляпин, Тарле, Кони, Зиновьев, Троцкий, Крупская, Короленко, Аверченко, Олейников, Андреев, Белый, Черный, Некрасов... и я выдохся, но этот список можно продолжать еще долго. Пока это тот самый человек, который, для меня, жил в самом нерве русской литературы и культуры, тот самый глаз бури, вокруг которого крутился водоворот всего творческого процесса России начала ХХ века.
...впервые в жизни я видел подлинный детский театр, и все время думал о тусклой и горькой жизни несчастного автора «Конька Горбунка». Как он ярок и ослепителен на сцене, сколько счастья дал он другим — внукам и правнукам — а сам не получил ничего, кроме злобы.
Скажу сразу — не повторяйте мою ошибку, и не бросайтесь в омут этого повествования без прочтения какой-либо полной биографии К.И. Чуковского. Сам Чуковский не планировал создавать жизнеописание — все строится на его текущих впечатлениях, часто бытовых, часто творческих — поэтому определить, какое событие выбило из колеи автора, или хотя бы где он находится в данный момент, бывает достаточно сложно. Мне поверхностное знание биографии К.И. откровенно мешало — для себя решил, что я не буду знакомиться со вторым томом без прочтении хотя бы книги в серии ЖЗЛ.
Гумилев — Сальери, который даже не завидует Моцарту. Как вчера он доказывал мне, Блоку, Замятину, Тихонову, что Блок бессознательно доходит до совершенства, а он — сознательно.
Пересказывать столь масштабное повествование смысла не имеет — перед нами океан, который начинается с обрывков еще молодого 19 летного Коли (в 19 лет он был фантастически умен, пусть и резок — но спишем это на молодость), а заканчивается данный том умудренностью опыта 47-летнего старика, которые уже подозревает, что костлявая дышит ему в спишу — проживет он, как водится, до 87, все это время не переставая вести дневники, пусть и не всегда ровно. В этих водах надо просто плыть, наслаждаясь как его языком, как меткостью его восприятия, так и той искренней светлой любовью, которую он испытывает — причем не только к в своим детям (её очень много), но и к окружающим. Любовь ироническая, язвительная, иногда с большой обидой, но в целом основное чувство положено в дневник все-такие светлое — не мог человек быть неискренним на протяжении 66 лет.
Обо мне Андр[ еев] говорил: «Иуда из Териок». Однажды он сказал: — Вот вы, К. И., видите в людях то, чего не видит никто. Все видят стулья снаружи, а вы берете каждый стул и рассматриваете ту, заднюю часть сидения, и показываете всем — вот какая эта часть! Но кому это нужно — знать заднюю часть сидения!
Радует, что перед нами не биография просто сказочника, и точно не биография Андерсона — кастрированного старика (даже в юности), изнывающего под напором собственного либидо, и выливающего это в извращенной форме, в виде детских сказок. К.И. полноценный человек и полноценный мужчина — это невероятно успокаивает в нем, я не верю в то, что мужчины-кастраты хорошие педагоги, и что тянущийся от личной сексуальной неустроенности к детям взрослый мужик, сам будучи ребенком, и во много действительно говорящий на понятном детям языке — хороший детский собеседник. Отсюда, кстати, вся фальшь и резонерство того же Гоголя, почему все попытки Гоголя в педагогику (у людей с принудительно редуцированной сексуальностью она обязательно с приставкой «нравственная») выглядят так жалко и неискренне. Педагогика (хотя я бы использовал скорее слово «натурализм», в плане исследования) Чуковского абсолютно мужская и полновесная — он исследует своих детей, и делает это прежде всего как критик, как филолог. Когда его лишили возможность заниматься критикой — то, к чему Чуковский по настоящему горел и испытывал тягу, он изобрел другой способ критики, правда сам не понял до конца, что именно он изобрел — исследование детей (прежде всего своих), и выражение своего отношения (критики) на детском же языке. Вот, как по мне, главный источник таланта Чуковского как детского писателя (себя он как детского писателя терпеть не мог, в основном он пишет о своих произведения с приставками «плохо получается», «нелюбимые» и пр. Какая-никакая любовь к своим творениям у него просыпается только когда их пытаются запретить, причем несправедливо).
Мне Сологуб неожиданно сделал такой комплимент: «Никто в России так не знает детей, как вы». Верно ли это? Не думаю. Я в такой же мере знаю женщин: то есть знаю инстинктивно, как держать себя с ними в данном конкретном случае — а словами о них сказать ничего не могу. С детьми я могу играть, баловаться, гулять, разговаривать, но пишу о них не без фальши и натужно. Кстати, я высчитал, что свое «Федорино Горе» я писал по три строки в день, причем иной рабочий день отнимал у меня не меньше 7 часов. В 7 часов — три строки. И за то спасибо.
Основной интерес мемуаристики это личные, причем никем не цензурированные (хотя в нашем случае все-таки кем-то цензурированные, кое-какие скользкие момент внезапно «вырваны») впечатления от людей — и здесь Чуковский выступает и как критик, и как сатирик. Впечатления хлестки, полнокровные, пусть и с излишней тягой к осмыслению человека с литературной стороны. Критик, как-никак. Львиную долю удовольствия доставляют все эти, подчас очень колкие, замечания относительно соотечественников — про конъюнктурщину и бледный дар Замятина, про попытку торговать якобы статусом гонимого Мережковского, про и без того всем известный промискуитет Лили Брик, и про много-много чего еще. Личные впечатления о Горьком, Блоке, Зощенко — просто мед для ушей. Не всегда комплиментарные, не всегда ругательные, но личные и достаточно точные.
Была у нас третьего дня сестра Некрасова Елисавета Александровна Фохт-Рюммлинг.
Теперь ей 70 лет с изрядным хвостиком, она прожорлива, умна, насмешлива, энергична, степенна. В разговоре часто вставляет немецкие слова, фразы. Ее цель — где-ниб. сорвать денег на том основании, что ее брат — Некрасов. Она так и спросила: «Не знаете ли вы такого комиссара, к которому можно было теперь обратиться». Я часто устраивал ей разные такие подачки — просительство она считает своей профессией и с утра до вечера ходит по учреждениям. Недавно была у Иванова — заведующего коммунальным хозяйством, выцыганила у него квартирку бесплатную с бесплатным отоплением, ходит в Смольный, в Дом ученых, хищно хватая куски. При всем том она приятная женщина, на лице у нее живая игра, что-то мило лукавое, словно все, что она делает и говорит, лишь пустая забава, а надо бы делать иное. Приходит она всегда к завтраку — причем что бы ей ни положили на тарелку, моментально съедает — и ждет новой порции. Иногда приводит к завтраку и свою дочь, незамужнюю, которую и до сих пор держит у себя в подчинении. А дочери лет 35.
Особый интерес представляет фигура Чуковского не как критика, и даже не как детского писателя — а как организатора литературы, редактора, и самого настоящего «менеджера талантов». Судя по всему, деятельность Корнея Ивановича была максимально кипучей, он точно не был «сам с собой» кабинетным писателем — даже по объему социальных связей видно, насколько он экстравертен. В день оббегать по 3-4 учреждения, в одном из которых выбивать бумагу для своих книг, в другом воюя с цензурой, усмотревшей в комарике из Мухи-Цокотухи реабилитацию белогвардейского движения (это не шутка), в третьем на очередном ненужном заседании — это дорого стоит. Воспринимая его именно как организатора от мира литературы, человека с кипучей энергией, обросшего социальными связями, видной фигуры даже не как детский писатель, а как актив писательского движения СССР. Собственно, многие детали его биографии в виду этой деятельности становятся куда более понятны.
Когда я только что «возник» в Петербурге, я был очень молод. Моя молодость скоро всем надоела. «Чуковский скоро празднует 25 летие своего 17-летия», — говорил Куприн.
Главная борьба раннего Чуковского, помимо перманентной битвы за издание своих произведений — попытка реабилитировать необходимость сказки, от чего так яростно хотели оградить детей на ранних этапах советской власти. Вменение Чуковскому «антропоморфизма» будет упоминаться на данных страницах много-много раз. Детская литература должна формировать полезные паттерны поведения так, как это понимала кучка полуграмотных «писателей от сохи» во главе с бездетной Надеждой Константиновной Крупской — других реформаторов детской литературы у страны для вас нет. Именно эта боль проходит через повествование 20-х годов. Правда и до советской власти было не сильно лучше:
Начало 1917:
Я вчера вечером вернулся из города, Лида читает вслух:
— Клянусь Богом ‚, — сказал евнуху султан, — я владею роскошнейшей женщиной в мире, и все одалиски гарема...
Я ушел из комнаты в ужасе: ай да редактор детского журнала, у к-рого в собств. семье так.
Кстати, даже из дневников К.И. битва с Н.К. Крупской (её знаменитая статья от 1 февраля 1928 года, где Надежда Константиновна напала на Крокодила) была точно не игрой в одни ворота, и если вы, как и я, видели в этой истории только несчастного Чуковского, то вы видели точно не всю правду — у К.И. нашлись влиятельные покровители, прежде всего Маршак, и даже после разгромной статьи Крупской в защиту выступил Горький, а Чуковского все-таки издали. К вопросу о том, что советская власть в то время была далеко не монолитной, а прям скажем, достаточно рыхлой и подвижной.
Самый страшный бой был по поводу «Мухи Цокотухи»: буржуазная книга, мещанство, варенье, купеческий быт, свадьба, именины, комарик одет гусаром...
Данные дневники бесценный памятник эпохе, написанный в известной степени беспристрастно (насколько это вообще возможно) умным и достаточно чутким человеком. Это не значит, что все, что здесь написано, надо принимать на веру — в конце концов Чуковский живой человек, а живой человек пишет о том, что его беспокоит. Как стихли разговоры про жилье — значит, у Чуковского появилось, где жить. Исчезли разговоры про то, как он доставал еду — значит, у семьи появилась еда. Начались записи в дневнике — еда исчезла. Аналогично и с деньгами — умолчание в дневнике фактура не менее значимая, чем само повествование.
Замечательно эгоцентрична Ахматова.
Особое внимание хочется уделить синтаксису — я обнаружил, откуда у меня такая любовь к тире — это явно что-то Чуковское. Он активнейшим образом использует тире, причем подчас даже мне видно, что необоснованно. Интересен его язык — он абсолютно спокойно склоняет фамилию Зощенко — «нет Зощенки» у него языковая норма, да и вообще, специфика словообразования выдает в нем одессита.
Главная фигура в дневниках — фигура отсутствия, это фигура отца Чуковского — того самого, которого у него никогда не было, и пустоту от которого он ощущал всю свою жизнь. Только в 25-м году он приоткроет свою боль относительно этого отсутствия, как он страдал и стыдился этого — и именно этим, вероятно, обусловлена его насущная потребность быть отцом для своих детей, его нарочитое присутствие в их жизни, тщательное наблюдение, фиксация. Не имея примера мужского воспитания, Чуковский относится к своим детям с мужским напором, но по абсолютно женской модели — возможно, именно это добавляет тот самый шарм его взгляду на детство.
Раздребежжилась моя «честность с собою» еще в молодости. Особенно мучительно было мне в 16–17 лет, когда молодых людей начинают вместо простого имени называть именем-отчеством. Помню, как клоунски я просил всех даже при первом знакомстве — уже усатый — «зовите меня просто Колей», «а я Коля» ит. д. Это казалось шутовством, но это была боль. И отсюда завелась привычка мешать боль, шутовство и ложь — никогда не показывать людям себя — отсюда, отсюда пошло все остальное. Это я понял только теперь.
Воистину, назвать своего сына Колей — напоминаю Коля это имя самого Чуковского, вернее, Николая Корнейчукова — имя, от которого он отказался, и которое дал своему сыну — выглядит как попытка переписать «набело» прежде всего свою жизнь, свою биографию — сделать так, чтоб у мальчика Коли был отец, пусть и со второй попытки. Сколько здесь всего интересного усмотрели бы психологи...
А теперь помахаем шашкой — издание. Я читал свежее издание со свежим же копирайтом 2024 года: Чуковский К. «Жизнь моя стала фантастическая». Дневники. Книга первая. 1901-1929 годы / Корней Чуковский. — СПб. : Азбука, Азбука-Аттикус, 2024. — 960 с. — (Non-Fiction. Большие книги). ISBN: 978-5-389-22573-2
Когда я обратился к электронному изданию (этой версии нет в электронном виде) якобы полных дневников Чуковского: Корней Чуковский - Дни моей жизни изд. Бослен с, якобы, полным текстом — выяснилось, что анонимные вандалы выкинули вообще все, касаемо взаимоотношения Чуковского и его детей, а это, на секунду, половина книги. Немного офигев от такого варварства, я стал пытаться найти что-то похожее, и внезапно выяснилось, что данное издание Азбуки, вроде как почти точная копия издательства 1991 года:
Чуковский К. И. Дневник (1901–1929). —М.: Советский писатель, 1991.
Хотя и с небольшими поправками — в новом издании исчезло предисловие Каверина, но добавилось От публикатора Е. Чуковской, правда почему-то стыдливо, в самом-самом конце, хотя для понимания логики дневников её примечание хотелось бы добавить в самое начало. Самое ужасное, что издатели Азбуки варварские убрали все иллюстрации (ну кроме одной, неизвестной по какой причине сохранившейся), и если без фотографий Чуковского я проживу, то без публикаций с критикой Чуковского, кои он коллекционировал, и которые вошли в издание 1991 года, и без которых смысловой разрыв становится прям сильный — мне прожить уже тяжелее. Правда, дальнейшее поверхностное сличение показало, что в издании Советского писателя тоже выкинули какие-то вещи, причем опять же малообъяснимо, почему именно эти. Короче, с полной версией Дневников Чуковского сейчас явно наблюдается большая проблема, будем надеяться, что её исправят хотя бы к 100-летию со дня смерти.
Если вы любитель мемуаристики, или интересуетесь творческой жизнью (да и просто жизнью) начала ХХ века, данные дневники для вас просто бесценный кладезь информации.
107 понравилось
