Мой театр

Николай Цискаридзе — яркая, харизматичная личность, чья эрудиция, независимость и острота суждений превращают каждое высказывание в событие. Автобиография "Мой театр" создана на основе дневника 1985–2003 гг. Это живой, полный тонкой иронии, юмора, а порой и грусти рассказ о себе, о времени и балете. Воспоминания: детство, семья, Тбилиси и Москва, учеба в хореографическом училище, распад СССР, отделение Грузии; приглашение в Большой театр, непростое начало карьеры, гастроли по всему миру; призна...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,7

943 оценки

5
77%
4
19%
3
3%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 1112Хотят прочитать 865

Рецензии

orlangurus1 марта 2023 г.
"...вскоре я посмотрел «Жизель». Мне исполнилось три с половиной года. С этого дня балет стал № 1 в моей жизни."
Большие коллективы творческих людей - это такие террариумы, что страсти в ординаторской или учительской по сравнению с ними кажутся мирным бормотанием. В дневниках Цискаридзе рассказов об этих сложных взаимоотношениях очень много...

Зависть – страшное чувство, но она была, есть и всегда будет жить в любом театре, как бы он ни назывался. Желающих много, а главных ролей мало, и некоторые, как правило бездарные, артисты готовы идти на все, чтобы занять место под солнцем.
Но как-то так всё сложилось в его жизни, что волны зависти, недружелюбия и откровенных гадостей разбились о скалу таланта. Да, при рассказе о многих ситуациях сам Николай выглядит довольно высокомерным и холодным, но, пожалуй, человек, прошедший все круги балетного ада, имеет на это право...
Всё началось с ... мамы. Она никогда не училась в балетных школах, зато довольно долго занималась в театральной студии у Евгения Алексеевича Лебедева - да, да, того самого, который позже стал величайшей звездой БДТ - но с театром так свою жизнь и не связала.

Меня в детстве очень интересовало, как так – мама занималась с Лебедевым и не захотела быть актрисой? Я тут же получил совершенно откровенный, в мамином духе, ответ: «Никочка! Ты что?! У всех наших отцов было одно мнение: артистки – это проститутки. Потому что у всех наших отцов были любовницы – артистки!»
Но мама так любила театр, оперу, балет, что маленького сына начала водить на совершенно серьёзные спектакли в таком возрасте, когда другие дети видят в лучшем случае кукольные представления. И мальчик просто заболел сценой. От природы у него уникальные балетные данные, в том числе феноменальная танцевальная память. Путь был один - в хореографическое училище, в Москву. А там он из любимца преподавателей, как было в тбилисском училище, превратился в "чучмека из аула". Причем такое отношение он видел и от учеников, и от учителей. Но упрямства ему было не занимать. Как и его маме))).

При встрече мама подарила Петру Антоновичу стек, чем лошадей погоняют. Придя в себя от неожиданного поворота событий, он спросил: «Это что?» Мама сказала: «Вы знаете, я пошла на очень серьезный шаг в своей жизни. Я ненавижу Москву, я обратно сюда вернулась из-за сына, и мне нужен результат. Если надо бить – бейте, я вам разрешаю». Потом Пестов сказал мне, что такое он первый раз в жизни видел. Он ждал грузинскую мамашу, которая скажет: «Не обижайте ребенка, он у меня единственный…» А тут пришла женщина и сказала: «Надо бить – бейте, я разрешаю». С этого дня они стали друзьями.
После училища он всё-таки попал в ГАБТ, осуществил мечту детства. Долгое время работа протекала примерно так:

Это не то, что мне дали такой ответственный спектакль, – я снова танцевал по замене, я был «позовите Колю, сейчас он станцует!».
Помимо потрясающей работоспособности и таланта, прорыву Цискаридзе на вершины балетного Олимпа (а как, если не прорывом, назвать присвоение заслуженного артиста в 23 года?) помогла и его, скажем так, везучесть. Ему везло на людей.

В кино их называют «уходящей натурой». Это были не люди, а живые мифы, соль Театра, его слава и гордость. Жан Кокто называл их «священными чудовищами». Какое счастье, что я видел их, знал и работал с ними…
Тут речь идёт о Марине Семёновой, Галине Улановой, Ролане Пети. Все они увидели в грузинском мальчике с нестандартной внешностью, девчачьей гибкостью и чуткостью к мельчайшим балетным деталям будущее. Цискаридзе способен станцевать абсолютно новую хореографию, но в нём прямо-таки от природы заложено уважение к классике.

Утрата таких символов и знаков, которые обязательно есть во всех классических спектаклях, и приводит к тому, что балет сегодня превращается в тупой набор одинаковых гимнастических упражнений. К искусству это отношения не имеет.
Кроме балета, в его жизни есть немного увлечений: книги, музеи, иногда телевидение. И чтобы не было всё уж так классично, хочу показать вам момент, иллюстрирующий цитату из книги:

И вот в одном из вестибюлей я вставал на узорчик, и у меня была цель – не сдвинуться с места на fouetté. Я крутился как сумасшедший. Шестьдесят четыре fouettés на спор крутил, не сходя с этого квадратика! До сих пор могу fouetté крутить где хотите.01:27
Читать далее
83
2,2K
IrinaSolyanaya15 января 2025 г.
Увлекательнейшая автобиография великого артиста
Читать было невероятно интересно. Ягненок в стае волков. Приключения мальчика в стране опытных интриганов. Ну и множество подобных лозунгов, которые я могла бы придумать для этой книги.
Автор рассказывает о своей жизни и до периода получения им травмы в октябре 2003 г., от которой он вполне мог не только остаться инвалидом, но и распрощаться с жизнью. В книге, написанной в жанре нонфикшн, есть разделы с немудрыми названиями «Детство», «Отрочество», «Юность» и «Молодость».
Это история жизни человека, для которого ничто, кроме балета, не имело значения, и, прочитав эту книгу, я пришла к пониманию, почему Николай Цискаридзе не был женат, у него нет детей, и он постоянно заявляет об отсутствии друзей.
Дело не в том, как жестока и беспощадна балетная среда и конкуренция в Большом театре, ведь другие артисты иначе реализуют себя. Дело в том, насколько для Цискаридзе ничто не имеет значения, кроме музыки и танца. На все остальное просто не хватает времени, души и сил.
Со страниц книги предстает мужественный, талантливый, борющийся с обстоятельствами и людьми творец, преданный искусству, неутомимый труженик, бессребреник, готовы с утра до ночи находиться на подмостках. Видимо, эти качества и снискали ему всенародную любовь, он в 23 года стал Заслуженным Артистом РФ, а в 27 – Народным Артистом РФ.
Несмотря на непростые отношения с руководством ГАБДт, Мариинки, он получил ошеломительное признание в стране, а потом уже и по всему миру.
Его медийный образ тоже формировался благодаря трудолюбию и открытости к любому виду творчества и сотрудничества, и во многом помог ему реализоваться в профессии. При этом Николай Максимович предстает очень одиноким человеком, которого предавали и учителя, и партнерши, и конкуренты. При этом он умеет быть благодарным, ценить дружбу и хранить ее десятилетиями, не устает благодарить педагогов, концертмейстеров, партнерш по постановкам, режиссеров, врачей, простых рабочих сцены.
Книга написана с юмором, который прежде всего, направлен на самого автора. Книга изобилует смешными историями из детства, из подростковых гастролей (особенно милые истории про портрет Брежнева, стенгазету с Нуреевым, зайчика за 60 долларов), и более взрослыми веселыми сюжеты.
Николай с большим восхищением пишет о наставниках как в Тбилиси, откуда он родом, так и о московских педагогах училища. О Пестове он оставил противоречивые воспоминания, много благодарностей, но и обид на его методы. О современниках старается говорить хорошо и не давать «жареных» фактов, хотя многие ситуации нам известны из медиа. Он обходит стороной вопросы о спонсорах артистов, их скандалах в личной жизни.
Первые части книги говорят о его вере в свою гениальность и о борьбе за мечту – быть премьером Большого театра. Григорович его взял вне списка, и через три месяца на зарубежных гастролях Николай уже танцевал солистом, он стал премьером при полном отсутствии балетных связей. И, конечно, же выскочку не простили. Началась жизнь, полная интриг, мести, подстав. Несколько лет он жил в нужде, с больной старенькой мамой, чья смерть сильно подкосила артиста.
Постепенно он «отрастил клыки», и уже сам прогрызал себе дорогу к большой сцене. Нет спектакля, в котором он бы не попробовал роль. От французской куклы в «Щелкунчике» до принца, от кордебалета в «Лебедином озере» до Злого гения и принца. Около тридцати балетов, подготовкой к которым он мог заниматься от 2 дней до года. Самостоятельно изучал все доступные записи постановок, просчитывал хронометражи выступления, снабжая сложными и интересными элементами рисунок танца. Все хореографы-постановщики работали с ним с величайшим удовольствием, потому что он знал не только основные виды постановок, авторские трактовки разных знаменитых постановщиков, но и прекрасно ориентировался в истории театра, балета, литературе. Постепенно из солиста он становится ведущим артистом, премьером, его приглашают выступать в Мариинский театр, за границу, притом ни на какие замены не соглашаются.
Много описано противостояния внутри коллектива, много о противостоянии школ и театров, Москвы и Питера, Нью-Йоркской и русской школы балета, о работе в Токио и Париже, любимейших городах артиста.
Он танцевал с Илзе Лиепа, Ульяной Лопаткиной, Дианой Вишневой, Анастасией Волочковой, Светланой Захаровой и многими десятками балерин. Он рассказал о том, как шьются костюмы, какие есть «фишечки» и тонкости подготовки и репетиций.
Книга – это широкое полотно о балете как процессе создания спектакля и о результате, как правило, ошеломительном.
Конечно, есть и о провалах, потому что Цискаридзе - самый свой беспощадный критик. И неудачные выступления, и падения, и плохая поддержка в танце партнерши, и недосыпы и травмы, и горячность в споре.
Начала читать вторую часть, в ней совершенно другой образ Цискаридзе. Молодой, знаменитый, знающий себе цену. Что ж… Посмотрим.
Читать далее
61
486
White_Amaryllis14 августа 2023 г.
«Дружба в театре – вещь опасная и неверная»
Я не большой знаток балета. Да, бывала в Мариинке, да, знаю легенд этого вида искусства, но сказать, что разбираюсь, нельзя. Тем не менее мне интересна личность Николая Цискаридзе, поэтому я с удовольствием погрузилась в его книгу «Мой театр» и не прогадала.
Я получила истинное наслаждение. Мне было любопытно читать и про семью Николая Максимовича, и про его становление в балете, и про гастроли, и про закулисные интриги.
В очередной раз я убедилась, что за каждым талантливым мужчиной стоит женщина. В данном случае мама – Ламара.
Книга написана очень легким языком. В основе лежат дневники. Встречаются балетные термины, но не доставляют неудобств.
В манере повествования чувствуется характер Цискаридзе — здесь и сила воли, и преданность своему делу, скромность, соседствующая с объективной оценкой своих способностей, юмор. Какие-то моменты умиляли, что-то брала себе на заметку. Например, как можно изящно назвать подхалима:

На самом деле Лакотт, как любой француз и выученик Парижской оперы, большой царедворец. М. И. Петипа тоже был великим царедворцем.
Очень понравились рассуждения о некоторых странах, об искусстве.

Из-за креста на моей груди Кисельгоф устроила настоящий скандал. В смысле, какое право я имел рекламировать свою религиозную принадлежность! О, Америка! Может, в угоду этому психозу надо всю хореографию Ж. Перро – М. Петипа во II акте «Жизели» поменять? Там же весь танцевальный текст испещрен этим символом – католическим крестом, да и на сцене, как мне помнится, могила с крестом. Что, теперь и могилку снести?! Даже в глубоко советские времена эти символы в хореографии «Жизели» сохранялись. Посмотрите «Жизель» с Улановой. Никто из коммунистов, слава богу, до такого маразма не дошел. А тут свободная, многоконфессиональная Америка…
Ну и куда же без суеверий служителей муз:

У Ролана была примета. Начиная с премьеры своего балета «Кармен» в 1949 году, когда он заставил свою жену Зизи Жанмер, исполнительницу главной роли, постричься «под мальчика», он всегда из суеверия перед премьерой должен был постричь кого-то из артистов. «Хотите, – в отчаянии воскликнул я, – я постригусь налысо, я могу побриться налысо, полностью, пусть Германн будет лысый!»
В книге встречается множество упоминаний различный артистов балета. О многих Николай говорит с неподдельным восхищением. Чувствуется, что он действительно преклоняется перед ними. Да, многие из них в жизни были тяжелыми людьми, у каждого много тараканов. Но это в жизни. Но они творили что-то очень настоящее — талантливо и искренне, они служили театру.

Когда спектакль ставился, я слышал, как артисты кордебалета хихикали, что Пети сочиняет какую-то ерунду, старик выжил из ума. Но, когда Ролан собрал разрозненные сцены, как большой пазл, в единую картинку, я был поражен. Его фантазия и талант хореографа превращали тела танцовщиков то в крутящуюся рулетку, то в летящие в угаре игры́ в разные стороны карты…
Одним из моих любимых персонажей стала Марина Тимофеевна Семёнова. Ее весьма противоречивый характер меня покорил. И она точно из служителей.
Вообще это, конечно, удивительно, из какой закулисной грязи рождается великое искусство. Сколько склок, подстав, дележки мест! А выходят на сцену и погружают зрителя в атмосферу тонкой красоты и высоких смыслов. Что ж, понятно, что ведущих ролей мало, все хотят урвать себе кусок побольше. Но жаль, что при этом мы можем лишиться чего-то прекрасного. Много ли тех, кто предан театру, служит ему? Не знаю. Но вот лицемерия там точно предостаточно.

Пройдет время, Акимова снимут с руководящего поста, и его любимый ученик сразу уйдет от своего педагога. Тот с невероятным трудом перенесет этот удар… И еще штрих к портрету – празднуя свой юбилей, Борис Борисович, не стесняясь, собственноручно, принес мне на него билет! Надо ли объяснять те чувства, которые я при этом испытывал. Моей ноги там не было…
А еще в этом произведении хватает мистических историй. Я в такое верю, меня цепляло.
Отдельно отмечу, что книга великолепно оформлена — стильная обложка, хорошая бумага, множество фотографий.
Если вы хотите погрузиться в скрытый от глаз зрителя мир балета, увидеть фанатичных и талантливых людей, узнать, какой ценой мечта становится реальностью, почувствовать, что такое быть на своем месте, работать по призванию — смело берите в руки «Мой театр». Пусть объемы вас не смущают — читается легко, книга затягивает с головой. А я с нетерпением буду ждать второй том.
Читать далее
57
1,3K

Все рецензии

Цитаты

russian_cat25 января 2025 г.
Все время хотелось есть, а в ресторане гостиницы "Волга", где я жил, давали какие-то деревянные котлеты. Я пошел в город, чтобы купить хоть какую-нибудь колбасу. Но вместо еды в продуктовом магазине продавались вещи и книги. В результате, вместо колбасы, которую нигде так и не удалось обнаружить, я купил "Историю проституции", написанную в конце XIX века
19
699
Encinesnowy29 декабря 2022 г.
И еще мама рассказывала – в тот вечер в Тбилиси пошел снег. И что она лежала, смотрела в окно, как кружатся белые хлопья, и чувствовала себя очень счастливой. И снег этот лежал всю ночь. А снег для Тбилиси – вещь экстраординарная.
17
2,6K
ViktoriyaBradulova18 ноября 2024 г.
В Грузии советскую власть уст в 1921. Семья матери постепенно теряла свою собственность( муз шк в Кутаиси был домом бабушки мамы Цискаридзе). А вот у семьи отца все сразу забрали. Оставили только летний домик в 25 км от города, около деревни Багдати. И когда советская власть дошла, семья дела, чтобы выжить, поменяла фамилию. Как гласит предание, ее местный дворник записал на себя. Сказал, что это его семья. Вот откуда появилась фамилия Цискаридзе. ( ца- значит небо, кари - врата. Цискари - имеет два значения. Если слово произносится утром - это заря, если вечером - первая звезда. Все, что первым появляется на небе, является небесными вратами и зовется «цискари»).
В Багдати родился Маяковский. Отец Маяковского служим лесничем у бабушки мамы Цискаридзе.
Дядя жил в Абастумани. В 19 в он наз Аббас- Туман и получил известность, когда там поселился Великий князь Георгий Александрович-младший брат Николая 2. За год до своей смерти от туберкулеза он пригласил к себе художника Михаила Нестерова, чтобы тот расписал дворцовую церковь Александра Невского. Нестеров работал там несколько лет и создал около 50 работ.
У дедушки была огромная библиотека. Мама без книг вообще жить не могла: если у неё появлялась свободная минута, она читала.
Теперь я понимаю, почему мама повсюду меня таскала, буквально впихивала в меня все, что только можно. Хотела, чтобы я видел все своими глазами.
В балете мне нравились все спектакли. А в опере в приоритете был Верди: «Риголетто», «Аида», «Травиата», «Трубадур»; «Иоланта» Чайковского и, грузинские оперы «Латавра», «Даиси». Особенно любил «Кэто и Коте» Долидзе.
Помню, с «Трубадура» измученная моей любовью к театру мама меня хотела вывести - я кричал: «Нет, ее ещё не сожгли!».
Гениальный пианист Святослав Рихтер. Гений Владимир Горовец.
«Я тебя никуда одного не отпущу,-сказала мама.-Мы живем в Тбилиси, а в Тбилиси нет хореографического училища!» Вопрос был закрыт .
Мама была очень воспитанным человеком. Она не говорила громко. Она была танком в образе кошечки: проезжая, не оставляла от оппонента следа, буквально закатывала в асфальт, но делала это всегда с доброй улыбкой и милой необходимостью. Мама всегда добивалась своего.
«Хорошо. Ты хочешь по-мужски, значит, жить? Ладно. Но ответственность будет больше, чем у взрослого мужчины. Попробуй теперь сделать что-то не так!»
Илико Сухишвили и Нино Рамишвили создали грузинский танец «Лезгинка». Сами лезги, то есть дагестанцы, к этой пляске вообще никакого отношения не имели, у них такого танца и в помине не было .
«Принесешь хоть одну тройку - вылетишь в окно». Мама
Мама сказала: «Не прочтешь-не встанешь». «Дознание» проходило по всему тексту, «с пристрастием».
К моменту поступления в Московское училище моими любимыми режиссерами были: в театре - Георгий Товстоногов и Франко Дзеффирелли в кино. Фильмы П. Пазолини, Ф. Феллини, Л. Висконти для меня были обычным делом. «И корабль плывет…» или «Ночи Кабирии» я мог сыграть от начала до конца, не то что рассказать. Мои одноклассники даже не знали, что такое существует. Имена Чехова и Шекспира были для них пустым звуком. Мне в свои 13 лет не о чем было с ними разговаривать. Я оказался абсолютным чужаком среди своих сверстников.
Он не знал, что эту оперу я могу всю спеть, так же как станцевать весь «Дон Кихот», за всех.
Самым большим препятствием на ее пути к отъезду в Москву оказался мой отчим. Хотя он любил ее, на руках носил. Но мама сказала: «Мне сын дороже мужа». И уехала… Ради меня она как женщина себя сознательно похоронила. Она под мои ноги подложила всю себя и все, что у неё было. Все, что она делала, она делала для меня. Я только в 28 лет смог все это осознать.
Баба, которая всегда меня учила всем помогать, перед смертью сказала: «Ника! Никогда никому не помогай, не верь людям!» Но я верю по-прежнему.
Я был готов выходить на сцену хоть в вальсе, хоть ковриком, хоть цветочком, хоть ослом!
А я не просто ходил на репетиции, я ж сзади прыгал и смотрел на репетитора глазами больной собаки, потому что я танцевать хотел!
Я получил доступ к Театру. Каждый день я был везде. Я смотрел все каждый день: каждый день слушал оперу, каждый день смотрел балет. Не пропуская ни одной репетиции на сцене, я сидел в кулисах. Я в Большой театр приходил и не выходил. Наконец я до него дорвался! Я вдыхал Театр, украдкой гладил и целовал его стены.
Fouetté я мог скрутить даже на ресницах!
Я приходил утром на класс, потом шел на репетиции кордебалета. В 14:30 они заканчивались, и с 14:30 до вечернего спектакля у меня шли сольные репетиции: Французская кукла, Конферансье, Меркуцио. Потом был либо спектакль, либо опять репетиция кордебалета. В ночи почти в бессознательном состоянии я тихо плелся домой. Если честно, не помню, где я ел, когда я ел, что я ел. Но я был так счастлив!
Жюрайтис шагнул ко мне: «…Я вас поздравляю, но будьте бдительны, вы скоро поймете, о чем я вам говорю, вы же умница».
Когда я гримировался, в раздевалку ввалился один очень завистливый и не очень успешный артист. Он сел напротив и стал говорить мне в лицо ужасные гадости, что я уродливый, блатной, недостойный работать в этом театре… До самого моего выхода на сцену продолжал говорить отвратительные вещи. Меня это вывела из себя? Нисколько! Я был в себе абсолютно уверен и знал, кто тут талант, а кто бездарность. У меня в этом смысле Пестов натренировал!
Пётр Антонович всегда перед выходом на сцену говорил мне много, мягко говоря, неприятного. А в выпускном классе он год был занят тем, что каждый раз доводил меня до слез. Сначала я лил слёзы, а затем слёзы высохли, и я мысленно посылал Пестова «по известным адресам«. И потому, когда нечто подобное со мной пытались проделать в театре, это было «артель – напрасный труд«. Помню, я тогда позвонил Пестову и сказал: «Пётр Антонович, вы меня выдрессировали! Всю жизнь буду стоять коленопреклонным перед вами. Я понял зачем вы это делали«. Он хмыкнул: “Коля, видишь, как хорошо, что у тебя с психикой и хорошо, что ты это понимаешь. Многие этого не поняли”.
Помню, как однажды, тринадцатилетним подростком, я возвращался домой после «Спящей красавицы» в ГАБТе. Дезире танцевал поразительно красивый артист - Юрий Посохов. Ногами он делал бог знает что, хоть и учился у Пестова, но лик имел ангельский - белокожий, светловолосый, голубоглазый. И вот я, весь такой приплясывающий, вдохновленный, спускаюсь в метро. На дворе ноябрь или декабрь, я уже тепленько одет, в шубейке какой-то страшной. Вскакиваю в вагон метро, встаю около двери, на ней надпись: «Не прислоняться». Все внутри меня поет, я представляю себя Дезире, на худой конец Голубой птицей…и вдруг! В темном стекле вагона я вижу своё отражение - ужасную физиономию в ужасной шапке. Это после ангельского лица Посохова! Я еле дотерпел до «Фрунзенской» и, выскочив на улицу, так разрыдался, не понимая, идти к Москве-реке сразу, искать камень, чтобы утопиться, или что?!
На второй неделе работы в ГАБТе произошел смешной случай. Меня заняли в балете «Корсар», в массе. Там у меня произошла заминка с походкой. Корсар - брутальный персонаж, морской волк! У него и пластика соответственная, а я привык благородно ступать с носочка. И все подряд меня учили, как надо ходить. Скоро я ходил как положено, гордо выпятив тощую грудь, наступая по-мужски, с пятки.
И вот спектакль. Я весь в образе, мужественный такой, пятками по сцене «бум», «бум»! Настало время присесть. А место мне досталось «козырное», в самой середине сцены. Я сел, понимаю, что меня с любой точки зрительного зала хорошо видно. Гордо сижу. Солисты танцуют. Я поворачиваю голову, вижу- весь кордебалет, глядя на меня, трясется от смеха. Слышу шипение из-за кулис со стороны педагогов. И с ужасом понимаю, что, забывшись, сижу, как принцесса Аврора в «Спящей красавице», грациозно положил одну ножку на другую, оттянув «подъем» и скрестив на коленочках ручки…
В 20 лет женщина имеет лицо, которое дала ей природа, в 30 - которое она сделала себе сама, в 40-то, которое она заслуживает. Шанель
У Марины Тимофеевны Семеновы было несколько стадий «обучения»: сначала она тебя не замечала на уроке, потом очень сильно ругала, потом начинала хвалить. Вот что бы ты ни сделал, она говорила: «Ах, как красиво! Ой ну, лучше всех. Вы видели?». Это продолжалось долго. Все понимали, что она издевается, а человек, не знавший ее характера, верил абсолютно, что в нем воскресла Анна Павлова. А потом в один прекрасный день она подходила и говорила: «А чего это ты не можешь ничего?»
Сильви Гиллем была не просто звезда, она была Enorme, Великая, Незаменимая.
Дали мне партию Дона Хуана в балете Веры Боккардо «Любовью за любовь». Я приуныл, эту роль ни один приличный артист не исполнял. Мама с Пестовым сели прямо у меня перед носом. К концу балета мама уже имела озадаченный вид.
Прихожу домой, начинаю маме выговаривать: «Мы кланялись. Понятно, Пётр Антонович не аплодирует, он невоспитанный человек. Но ты-то - воспитанный человек, ты что, аплодировать не умеешь?» Она мне: «Никочка, какое право я имею аплодировать? Все же знают, что я твоя мама! Представляешь, какой позор, вдруг кто-то скажет-сумасшедшая, своему ребенку аплодирует». Я говорю: «Мам, все равно, там же на сцене стоял не только я, стояли мои коллеги, ты могла им аплодировать». Слышу: «Ну, они танцевали не очень хорошо, чтобы я им аплодировала». Они правда танцевали, как умели. Я не унимался: «Хорошо, но, может быть, тебе что-то понравилось? Хоть что-то. Ты два часа смотрела балет!» Тут мама ответила не задумываясь: «Ты в тюрьму хорошо ушёл, с достоинством, голова высоко поднята была!»
Маша Былова мне рассказывала, как уже под конец карьеры, а она из простой семьи, позвала своего отца в театр: «Пап, я - народная артистка, я всю жизнь танцую в Большом театре. Может, ты когда-нибудь сходишь, на меня посмотришь?» Он говорит: «Доченька, я же был на выпускном экзамене». Она говорит: «Это было 25 лет назад». А он ей в ответ: «Слушай, вы, когда страдаете, вы ногу поднимаете. Вы когда радуетесь, вы ногу поднимаете. Он приходит - вы ногу поднимаете, он уходит - ногу поднимаете. Я это уже видел!»
Я спрашиваю: «А почему, Марина Тимофеевна, обязательно до ста лет?» Она говорит: «Ты знаешь, когда я танцевала в Париже, вся белая эмиграция пришла меня поприветствовать. Ко мне заходили после спектаклей и князья, и генералы, и артисты…» У Семёновой в 1935 году был грандиозный успех на сцене Парижской оперы. «Не зашла ко мне в ложу только Матильда Кшесинская…» – «А почему?» – «Понимаешь, я была женой дипломата, – продолжала Марина, ее мужем на тот момент был Лев Карахан. – А Кшесинская была женой Великого князя. И она сказала, что ей не по рангу ко мне заходить. Она прожила девяносто девять лет с половиной, я хочу пережить эту стерву!» – сказала Марина Тимофеевна, попивая винцо. И пережила!
Л. М. Карахан реабилитирован в 1956 г, Семенова Мария была его гражданской женой. Они жили в особняке, выходящем торцом на Садовое кольцо, туда потом Л. Берия с семьей въехал.
Мария Максакова, тоже была женой репрессированного дипломата, Я. Х. Давтяна, должны были сослать в Новосибирск. У меня есть копия этого документа. Там рукой Молотова написано: «Нельзя пускать все по течению». Почему их не тронули - тайна…
Тогда я первый раз понял, как он любит нас – своих учеников, как безумно переживает, как он зависим от нашего успеха и как для него все это важно. Один из немногочисленных друзей Пестова как-то мне сказал: « Петька всю жизнь комплексовал, что он не премьер, хотя фанатично любил балет». И потому всю свою любовь к профессии, всю свою энергию, весь свой комплекс нереализованности Пётр Антонович вложил в своих учеников.
Я сейчас очень хорошо его понимаю, потому что каждый раз, когда мои ученики выходят на сцену, я танцую вместе с ними. Когда заканчивается спектакль, у меня такая потеря энергии, как будто я сам только что танцевал. Во время спектакля я то подпрыгиваю, то у меня схватывает спину. Я понимаю Пестова, который все время стоял в кулисе, бледнел, трясся, голосил, пытаясь таким образом нам помочь и поддержать.
Звонки Улановой Галине Сергеевне - это отдельная «песня». Звоню, она берет трубку и говорит: «Здравствуйте, кто ее спрашивает!» Представляюсь, понимаю, что Галина Сергеевна голос изменила. Если она хотела со мной разговаривать, следовала фраза: «Сейчас я посмотрю…» А если звучало: «Ее нет дома», значит, разговор не состоится. Семенова бы в жизни так не сделала, она просто не сняла бы трубку. Тут другой характер.
Известный исторический анекдот. Когда М. И. Петипа ставил балет «Царь Кандавл», Лев Иванов, исполнявший одну из главных партий, все время спрашивал хореографа, когда же наступит его очередь что-то делать на сцене, тогда Мариус Иванович ответил: «Не волнуйся, Иванов, в последний акт у тебя будет большой мизансцен!» И действительно, Иванов появлялся на сцене и сидел там весь акт!
Не зря мама за мое пристрастие к «собирательству» называла меня «сыном Плюшкина от Коробочки».
И эти полтора часа «радио» Семеновой не выключалось. Она не просто уничтожала Богатырева, она его эксгумировала, сожгла, развеяла его прах по всему миру, собрала по кусочкам и ещё раз уничтожила. Если Семенову доводили, она входила в такое состояние ража, что моментально выпивала из окружающих всю кровь.
Ни один мужчина в доме, где я рос, не позволял себе сидеть, когда женщина входила.
Свои колеты к «Жизели» я подарил Театральному музею в СПб. У них целая коллекция костюмов, созданных великими кутюрье для балета. Вместе сними я отдал и крест Альберта, подаренный мне Юбером Живанши, и берет с его брошью.
«Почтовые ящики» так в СССР назывались закрытые предприятия, работавшие на оборонную промышленность.
Когда Семёнова пришла на представление к Гельцер – “ хозяйка” балета большого театра, та, оглядев ее с ног до головы, сказала: « Ты мне нравишься, тебе отдам свое положение, а этим дурам нет!”
Именно Марине Семёновой мы во многом обязана тем, что болит не был запрещен в Стране Советов. Ленин, заявив, что важнейшим из искусства является кино, относил болит к буржуазным пережиткам, которые следовало искоренить. Были подготовлены соответствующие документы. Но смерть вождя в 1924 году отсрочили решение этого вопроса.
Луначарский вместе с Вагановой инициировали приезд из Москвы в Ленинград в 1925-м году специальной комиссии, которой предстояло вынести вердикт “быть или не быть” балету в Советской России.
Говорят, что комиссаров пригласили на выпускной концерт учащихся Ленинградского государственного академического театрального балетного училища, который состоялся 12 апреля 1925г. В нём в балете “Ручей” блистала лучшая ученица Вагановой – шестнадцатилетняя Марина Семёнова. Её танец произвёл на комиссию такое сильное впечатление, что впоследствии стал серьезным аргументом для сохранения балетного театра в РСФСР.
3 сентября 1925г. вышло Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) « О сохранении Ленинградского балета», отменившее решение предыдущего Политбюро, которое звучало так: «О закрытии балетного театра в Ленинграде».
Семенова: « Каждый раз, когда ты будешь встречать человека, которому надо помочь, у которого есть способности, помогай. Профессия отдается бескорыстно!»
Лакотт, как «балетный археолог», обладал отличным даром хореографической имитации. Я имею в виду романтические балеты первой половины 19-го века в стиле Марии Тальони.
Все надо делать для себя самой. Марлен Дитрих. Известно, что она даже цветы сама заказала на собственные похороны.
Готовяст танцевать «Шахерезаду», я читал книги, смотрел эскизы Л. Бакста, фотографии, связанные с «Русскими сезонами» С. П. Дягилева. Сшил себе роскошный костюм, стараясь воспроизвести все его детали, включая серьгу в ухе. Как же мне досталось от критиков Москвы и Московской области! Мол, как обычно, Цискаридзе решил выделиться. Мои рассказы о том, что Михаил Фокин танцевал с серьгами, а у Вацлава Нижинского были не только серьги в ушах, но и кольца на руках, только подлили масло в огонь. Но к этому моменту подобные выпады меня уже не задевали. Где-то даже было жаль этих убогих людей, они же книг не читают.
В конце 19-го века в Грузии провели литературный конкурс среди молодых поэтов. Выиграл его Джугашвили, чьи сочинение особенно высоко оценил сам Илья Чавчавадзе, поэт и реформатор грузинского языка Джугашвили было 14 лет.
Это победа стала одним из главных оснований для того, чтобы Иосифа взяли на обучение в Тбилисскую семинарию. По закону там имели право учиться исключительно отпрыски родовитых семей или дети священнослужителей.
Джугашвили в юности был признан классиком грузинской литературы.
Читать далее
14
649