Культурные коды экономики. Как ценности влияют на конкуренцию, демократию и благосостояние народа

Александр Аузан

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,5

235 оценок

5
65%
4
28%
3
5%
2
2%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 296Хотят прочитать 313

Рецензии

Tin-tinka
11 февраля 2025
"Себя поменять сперва"
почему мы хотим идти в одну сторону, а идем в другую?
Продолжая изучать нон-фикшн наших современных исследователей, я познакомилась с произведением декана МГУ, доктора экономических наук Александра Аузана и стоит отметить, что авторский посыл, его оптимистичный тон весьма мне импонирует, хотя те примеры, которые он использует в качестве подтверждений описанных идей, не всегда выглядят достаточно убедительными, а иногда и весьма странными.

Поэтому отмена рабства в США произошла не по экономическим причинам, а по каким-то другим. По каким? Фогель назвал это «переворотом вкусов и предпочтений». В 40-е годы XIX века американцы на Севере относились к рабству как к неприятной необходимости, как к протекторату над недостаточно образованными и развитыми людьми, который постепенно должен их привести в другое состояние.
На мой взгляд, аналогичное произошло в нашей российской истории с отменой крепостного права. Я хочу напомнить, что в 1762 году Петр III издал Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству», а его жена, Екатерина II, в 1785 году подписала «Жалованную грамоту» о том же, уходя от военизированной системы, которая была создана Петром I. Одновременно обсуждалось подписание указа о вольности крестьянства, но этот указ был подписан только через 99 лет. Почему он все-таки был подписан после долгих дискуссий и в России уничтожено крепостное право? Виновата опять литература, тем более в нашей литературоцентричной культуре. «Муму» Тургенева – конечно, не только эта книга – и «Антон-Горемыка», и «Записки охотники», но заметьте, что «Муму» Тургенева оставила огромный след в памяти и в сознании людей, потому что Пушкин – «наше все», но анекдоты и карикатуры не про рыбака и рыбку, не про золотого петушка, а про Муму и Герасима. Прочитав эту книгу, страна всколыхнулась – и Герасима жалко, и собачку жалко, и вообще, удивительная гадость это крепостное право. И крепостное право пало.
Возможно, это связано с тем, что писателю не хватает объема книги, чтобы развернуться, или он и не ставит себе такой цели, так как данное произведение - очень беглый обзор множества интересных тем, практически некий конспект массы исследований, которые интересно изучить более подробно. Если вы читали книгу Самюэль Хантингтон - Столкновение цивилизаций , то найдете здесь частичную перекличку с ней, но так же упоминаются и другие известные исследователи политического, экономического и культурного климата различных стран, например, Инглхарт, Хофстеде или Полтерович.
Наверное, самой запоминающейся идеей данного произведения для меня стала мысль о наличие двух Россий - коллективистская Россия и индивидуалистическая.

Ведь что означает средний индивидуализм/средний коллективизм? Это можно интерпретировать двояко: либо каждый из нас чуть-чуть коллективист, чуть-чуть индивидуалист, либо эти черты разделены в стране между разными людьми. И когда мы стали исследовать распространение индивидуализма и коллективизма в России, второй ответ оказался правильным. У нас две страны в одной. Коллективистская Россия, К-Россия, и индивидуалистическая Россия – И-Россия. «И» распространен в мегаполисах и от Урала на восток. Максимального значения «И» достигает на Сахалине. «К» доминирует в Поволжье, Южной России и вообще на большей части территории страны, как только мы исключаем из нее мегаполисы, потому что, чем больше город, тем более индивидуалистические там установки.
Поскольку это противоположные полюса, они дают очень странную среднюю температуру по больнице. Ну, например, по данным Всемирного исследования ценностей, спрос на демократию и конкуренцию в России принципиально ниже, чем не только, скажем, в Германии, Швеции и США, но даже в Японии, Южной Корее и Китайской Народной Республике.
Поэтому получается, что в стране одновременно предъявляется спрос на противоположные институты, и все это сходится на власти как арбитре. Экономически можно было бы, конечно, говорить о том, что И-Россия и К-Россия совместимы. Но политически они обречены на конкуренцию: власть ловко балансирует между И-Россией и К-Россией, потому что индивидуалисты – это не преобладающее население страны. Меньшинство предъявляет спрос на демократию, конкуренцию и способно на значительные инновации, а большинство предъявляет другой спрос – на незыблемость власти, политическую стабильность. Фактически у государства есть два рычага – для развития экономики надо работать с И-Россией, и это делает правительство, а для поддержания политической стабильности надо опираться на К-Россию, и это делает политическая власть.
Автор анализирует, каким может быть путь для модернизации страны, исходя из ее биполярности, как сочетать вроде бы несовместимые особенности, а так же причины, почему мы попали в "колею" и как из нее выбраться. Будет тут упоминание чумы, самодержавия и крепостничества, в том числе и в советские годы, а так же "великих реформ" Александра II, как самого успешного периода развития нашей страны.

На каком-то этапе исторического
развития происходит ошибка институционального выбора – выбирают не те институты. Затем ошибку можно пытаться исправить, но институты, правила начинают отражаться в культуре. Возникает явление резонанса, когда культура удерживает прежние неэффективные институты, а институты не дают меняться культуре. В этом и состоит эффект колеи, и попытка покинуть неудачную траекторию приводит к тому, что сначала вроде бы происходит скачок, а потом страна как будто бы ударяется головой о потолок и съезжает. Такое происходило с несколькими странами, и если говорить о России, то применение этой теории выглядит примерно так.
Скорее всего, точкой принятия ошибочных институциональных решений была предыдущая великая эпидемия. Я имею в виду «Черную смерть» – чуму, которая поразила европейский континент в XIV веке. В Москву эта чума пришла в 1353 году.
Тогда Европа потеряла до трети населения, причем в основном городского и более образованного, и это была катастрофа для всех стран Европы. Но, борясь с последствиями катастрофы, элиты стран Европы приняли разные решения. В западноевропейских странах испуганное, разрозненное население стали привлекать как редкий человеческий фактор, предлагая разного рода пряники – дополнительную собственность, часть урожая и так далее. А страны Восточной Европы – не только Русь, но и, например, территория современной Румынии, восточные земли Германии, пошли по другому пути. Человеческий фактор редок – так мы его возьмем и силой прикрепим к земле, которой много.
Это прикрепление породило горькую российскую парочку – самодержавие и крепостничество. Самодержавие, которое отличается от европейской абсолютной монархии, поскольку включено в экономическую систему, и крепостничество, которое отличается от традиционных феодальных отношений, потому что, кроме экономики, здесь непрерывно присутствует сила государства.
И попытка выхода из колеи нередко наталкивается на этот резонанс, потому что, когда вы пытаетесь поменять институты и государственное устройство, вас удерживает культура: давайте мы изберем нового царя, и пусть он правильно управляет дальше. А когда вы пытаетесь поменять культуру, занимаетесь просвещением, вам говорят: аккуратнее – нам не надо этого просвещения, это штука опасная. Это и есть резонанс, возникающий между институтами и культурой в неудачном варианте экономического и социального развития, в эффекте колеи.
Потому что наша система непредсказуема. А в системе со слабыми институциональными ограничениями и плохой институциональной средой чрезвычайно важна личность руководителя. В итоге получается, что из-за того, что у нас некачественные институты (их качество в другом – в способности перехватывать ренту), мы не можем предсказывать будущее, опираясь на работающие правила, отсюда короткий горизонт планирования, в котором не умещается «страна умных людей» и «самая большая страна мира».
По опыту КНР и других стран, успешно осуществивших модернизацию, могу сказать, что 20 лет – это горизонт, который должен быть у патриотических элит, связывающих свое будущее со страной, которой они управляют.
Оказалось, что есть всего три пороговых условия, с которых начинается успешная траектория. Собственно, именно этим отличаются успешные и неуспешные страны в нынешнем мире.
Первое: в одних странах элиты пишут законы для себя, а потом распространяют на других, и эти страны становятся успешными, а в других странах элиты пишут законы для населения, а для себя делают исключение.
Второе: в одних странах элиты делают организации – партии, фонды, некоммерческие движения – под персону, и это неэффективно, потому что такие организации болеют и умирают вместе со своими руководителями. А эффективно делать другое – деперсонализированные, рассчитанные на сменяемость и другой порядок работы организации.
И, наконец, третье условие – элиты всегда контролируют инструменты насилия, но это можно делать двумя разными способами. Либо поделить между собой инструменты насилия: тебе прокуратура, мне – следственный комитет, тебе военно-морские силы, мне – военно-воздушные, либо вместе контролировать эти инструменты для того, чтобы они не использовались как дубинки в политической борьбе элитных групп. Второй механизм намного эффективнее, но большинство стран идет по первому пути, когда группы элиты делят силовые инструменты.
Знаете, у меня иногда возникает ощущение, что официальной религией нашего народа является не православие или ислам, не буддизм или иудаизм, а пессимизм. Потому что все охотно верят в то, что будет хуже. Все верят экспертам, которые говорят, что будет хуже. Если эксперт говорит, что будет лучше, то начинают подозревать, что эксперт нечестен, продажен и вводит народ в заблуждение. И за этим пессимизмом, как водится, скрывается вера в чудо – в то, что да, конечно, будет хуже, но есть надежда, что вдруг все переменится и будет хорошо.
Это, в общем, довольно точное отражение ситуации закрытого сундука, запертых возможностей, до которых мы не можем дотянуться. Мне кажется, что внезапного чуда не будет. Единственный путь, который существует, пролегает через снятие культурной блокировки и развитие длинного взгляда. Мы должны понимать, что реальные, заметные перемены происходят не за два-три года, а за двадцать. И если это внутренне принять, то появятся некоторые основания для оптимизма.
Расскажет автор про ценности различных стран, про то, что можно выстроить промежуточные институты, чтобы постепенно трансформировать культуру, не потеряв идентичность, а так же о том, как повысить уровень доверия в обществе, который крайне важен для успешной экономики.

Вывод этих ученых состоит в том, что если бы уровень взаимного доверия, то есть положительный ответ на вопрос, можно ли доверять большинству людей, был бы в разных странах такой, как в Швеции, а в Швеции 60 % людей положительно отвечают на вопрос «можно ли доверять большинству», то валовый продукт на душу населения в Англии был бы на 7 % больше, в Германии – на 9 %, в Чехии – на 40 %, а в России – на 69 %.
По уровню доверия мы проигрываем и восточным, и западным нашим конкурентам: более высоким уровнем доверия обладают не только шведы, но и США, Германия, Южная Корея, Япония, Китай (хотя в Японии и Китае структура доверия отличается, она связана с большим доверием в родственных кругах).
Если мы сравним Россию с другими странами, например, Германией, США, Китаем, Японией, то заметим, что мы больше похожи на немцев, китайцев и японцев, чем на американцев. Но и тут есть существенное отличие. Если коротко описывать специфику российского портрета, то я бы сказал, что в нем есть три особенности и одна загадка. Особенность первая: как и у китайцев, в известной мере – японцев, у нас высокая дистанция власти, то есть мы относимся к власти как к символической ценности (руками не трогать!), а не как к деловому партнеру. Но это не предельная характеристика, потому что в мире есть страны, где дистанция власти еще выше, чем в России. Особенность вторая: мы являемся мировыми лидерами по уровню избегания неопределенности, боязни новых ситуаций и изменений. Особенность третья. Если говорить о больших нациях, о наших экономических партнерах и конкурентах, которых я упомянул выше, то наше главное отличие от них в том, что они – маскулинные нации, а мы – феминная. Мы не настроены на массовое стандартизированное производство. В этом смысле наши конкурентные преимущества лежат в других областях.
Промежуточные институты – это попытка построить лестницу между культурой с ее ограничениями, которую мы имеем в данный момент, и экономическим будущим, которое мы хотели бы получить. В связи с рождением идеи промежуточных институтов я бы упомянул три имени: китайский экономист Цянь Инъи обобщил успешный опыт реформ Дэн Сяопина, поднявших Китай, и показал, что Китай строил очень странные, необычные системы правил, которые ни в каких учебниках не описаны и с историей Китая не очень-то связаны. Второе имя – это наш соотечественник, академик Виктор Меерович Полтерович. Именно он, анализируя уже не только опыт Китая, но и целого ряда стран, сформулировал идею промежуточных институтов как институтов, которые специально проектируются для того, чтобы поэтапно, мелкими шажками пройти путь, опираясь на одни ограничения и снимая при этом другие.
Что нужно сделать, чтобы получился промежуточный институт? Во-первых, обнаружить ограничения, непосредственно препятствующие реформе. Они могут быть политическими или культурными. Во-вторых, найти политику, устраняющую определенное ограничение, внедрить институт, который удовлетворял бы всем оставшимся ограничениям и продвигал реформу в нужном направлении. И, наконец, в-третьих, построить механизм, который позволил бы повторять эти шаги до внедрения желаемого конечного целевого института. Виктор Полтерович отмечает, что иногда нужно просматривать целые цепочки институтов и выстраивать многолетнюю динамику для того, чтобы получилось что-то реальное.
Фактически, в чем идея культурного кода трансформации, который не вредил бы культуре? В том, что вы используете какие-то элементы культуры как опорную точку – вы не просто отказываетесь от их преобразования, а ищете в них определенную возможность и энергетику. При этом какие-то иные культурные элементы вы пытаетесь сдвинуть, не превращая зайцев в ежиков, не стремясь сделать из японцев англичан, а пытаясь последовательно менять, с одной стороны, правила, а с другой – ценности и поведенческие установки.
Подводя итог, данная книга может служить некой вводной частью, скажем, "ознакомительным отрывком" для знакомства с автором, но для полноценного изучения темы культурных кодов экономики мне не хватило подробностей, слишком быстро автор пробежался по затрагиваемым вопросам.
Читать далее
77 понравилось
36
796
DeadHerzog
24 февраля 2025
Страна-то не типичная, страна не ординарная, у нас любое действие всегда нолю равно
Начну с дисклеймера, как сейчас модно - в экономике не разбираюсь и не планирую. В то, что автор, Александр Аузан, отличный экономист, охотно верю на слово и оспаривать не собираюсь. Нижепреведенные претензии, придирки и возможно даже сарказм направлены исключительно на уровень аргументации, наличествующей в данной книге.
Основной прием декана МГУ - он рассказывает о какой-нибудь корреляции культурного явления и экономических достижений, приводит наукообразный термин и даже картинку, вроде бы как что-то такое доказывающую, а также цитату из своего знакомого и пару примеров - обычно очень цепляющих своей сочностью и актуальностью. Как сказал один мой знакомый, примерами можно доказать все что угодно. Например, все, кто ел огурцы, умерли. Это доказано количественно.
Аргументация автора выглядит очень наукообразной - законы Такого-то, теорема Сякого-то, таблицы Эдакого. Но на самом деле - почти все просто умствование, некие умозрительные эксперименты, инсайты и догадки, плохо доказанные, а то и вовсе недоказуемые.
Аузан как будто специально, словно проиграв некий спор, собрал все, кажется, приемы, используемые демагогически настроенными гражданами. Он активно ссылается на сомнительные теории (вроде гипотезы Сепира-Уорфа - про то, что структура языка определяет мышление) и благоразумно оставленные без ссылок утверждения (община, мол, была импортирована в Россию из Китая во времена монгольского ига), путает "после" и "вследствие" ("земство фактически привело к созданию ГосДумы"), полагает, что паралелльные явления обязательно связаны друг с другом, выдает желаемое за действительное, забывает использовать бритву Оккама, сравнивает мягкое с круглым, указывает универсальный опыт как уникальный и наоборот, перемешивает повесточными фразами ("минеральные ресурсы неперспективны") и все это подает как доказанное и подсчитанное (частая мантра - "и это доказано количественно").
Чтобы не быть голословным, приведу несколько наиболее зацепивших меня примеров (хотя в общем-то почти каждую страницу можно открывать и что-нибудь эдакое найдете):
1. Почему, спрашивает автор, страны Латинской Америки проиграли конкуренцию США? Возможно, из-за постулируемой автором разницы в испанской и английской культурах, а может быть - из-за того, что Штаты беспардонно давили эту конкуренцию любыми средствами, в том числе и силовыми;
2. "А если б в России люди б больше доверяли друг другу, то ВВП был бы на 69% больше!" Во-первых это просто трюк вилами по воде, а во-вторых высокий уровень доверия вообще-то страшная вещь - в Швеции это привело к такой волне бандитских разборок, про которые даже в наши девяностые не слыхивали;
3. В одном месте указывается, что иследовались разные регионы страны - и те, где было крепостничество, и где не было. Вот только это бессмысленно: соввласть перемешивала народы и людей на таком массовом уровне, что история того или иного региона влияния уже не оказывает;
4. Автор красочно распинается, как большинство стран летает на первой космической, а некоторые, особо одаренные демократическими институтами и либеральными ценностями, выходят на вторую космическую. И тут я вспомнил про то, как одна чудесная страна живописно рухнула со своей второй космической прям на землю, едва лишившись доступа к энергии - выяснилось, что эту скорость задавал дешевый русский газ, а вовсе даже не некие институты;
5. "Обязательность употребления личного местоимения во фразах в том или ином языке влияет на уровень признания прав человека, индивидуализма и так далее, и это доказано количественно." А если говорить халва, то во рту станет слаще. Именно так все и работает. В латыни например тоже "я" можно опустить - как там с правами человека в Древнем Риме обстояло?
6. Кажется, что не замечает, как противоречит сам себе: если Россия никогда не смотрит в долгосрочное будущее и не способна вкладываться в долгосрочные тенденции, откуда же у нас взялся такой крутой человеческий капитал, на который он постоянно ссылается? Самозародился? Вылупился из грязи?
Местами это так похоже на Гумилева (сына, а не отца), что у меня глаза лезли на лоб. Вот здесь у нас отсталость - потому что конфуцианство. А потом вдруг рост - это тоже конфуцианство. А в чем разница? А китайцы переняли европейские ценности. Читай - произошел пассионарный толчок. Доказательства? Мне один друг сказал. И еще мы провели опрос в Нью-Йорке. Все сходится. Или вот еще: "немецкому и японскому чуду предшестовал скачок доверия внутри страны". Ну натурально же пассионарный толчок.
И я не буду оспаривать основную идею - что культура вилияет на экономику. Как я заметил в начале, в экономике не разбираюсь, может и влияет. А может это Юпитер в созвездии Весов. Думаю, нетрудно будет накидать нужной статистики, доказывающей это, да и с примерами тоже не заржавает.
Читать далее
43 понравилось
7
416
majj-s
23 января 2026
Культура имеет значение
Сам виноват - и слезы лью, и охаю:
Попал в чужую колею глубокую.
Я цели намечал свои на выбор сам -
А вот теперь из колеи не выбраться.
Имя Александра Аузана экономиста, доктора наук, профессора МГУ не было для меня пустым звуком и до этой книги, но более-менее объемных вещей у него прежде не читала. Выбрала эту книгу потому что небольшая, и потому что тема культурных кодов, связи между благосостоянием на уровне нации, этноса, суперэтноса с одной стороны и миропониманием, мироощущением, основными способами взаимодействия с миром, закрепленными в коллективном бессознательном - с другой, кажется интересной и заслуживающей внимания.
Колея из эпиграфа не случайна, именно Аузану принадлежит открытие "эффекта Колеи", описывающий как люди, компании, государства становятся заложниками, принятых в прошлом, неверных решений, вынуждающих вновь и вновь повторять те же ошибки. Возможность выбора иного пути при этом стремится к нулю, потому что при первоначально ошибочном выборе начинают действовать три эффекта: координации (есть стандарт,не оптимальный, но отклонение от него чревато непредсказуемым результатом при дополнительных издержках); сопряжения (любые изменения стандарта повлекут необходимость перемен для всех вовлеченных во взаимодействия); обучения (система поддерживает себя, готовя кадры, способные функционировать в условиях стандарта и отсекая, отсеивая видящих более оптимальные пути). Как результат, желая идти в одну сторону все время идешь в другую.
Изданная в 2022 году книга писалась на протяжении предыдущего десятилетия, во время, когда нереально было предвидеть нынешнюю степень углубления колеи и ужесточения борьбы с инакомыслием. Как следствие, сегодня ее идеи воспринимаются едва ли не крамолой, в сути оставаясь разумными, здравыми, приглашающими к размышлению, не претендуя на провозглашение истин в последней инстанции. Уточню: к размышлениям и нахождению компромисса - не к ошельмовыванию (потому что сказать "сам дурак" - большого ума не надо). Здесь я конспективно изложу содержание "Культурных кодов экономики", на своем, достаточно профанном, уровне понимания.
"Институты" как правила и механизмы поддержания этих правил, к двум основным: опирающемуся на принуждение силовому и обусловленному общественным договором, репутационному автор добавляет третий цифровой, возникший сравнительно недавно, но набравший солидный вес в современном мире (до 2025 с опытом частичного/полного отключения в отдельных регионах некоторых платформ). Если институты всегда учитывались экономической наукой, то культуру как определяющий фактор прежде экономика не рассматривала. Но институты возникают не на пустом месте – они прорастают через наши ценности и поведенческие установки. В одной культуре отношение к мошенничеству (на экзаменах, с налогообложением) резко отрицательное в другой "ачётаоквато?" В нашей цивилизационной модели слабость института конкуренции и меритократии во-многом определяется культурными особенностями этого толка.
Можно ли менять культурой институты? Можно,но требует времени, как минимум библейских 40 лет, на протяжении которых Моисей водил евреев по пустыне, вываживая из них опыт египетского рабства - периода смены поколений. В книге это проиллюстрировано примером Германии, где после воссоединения продолжают наблюдаться серьезные культурные различия. Как видите, России не хватило десяти лет. А быстрые, взрывные, скачкообразные влияния возможны ли? На поверхностный взгляд - да, как тургеневская "Муму" изменившая отношение к крепостничеству в целой России, но на деле подготовка к отмене началась много раньше, и даже при этом реформа оказалась не самой эффективной. То есть, сегодняшние попытки обратить время вспять монархическими сериалами и фильмами-сказками в стиле "лепим культурку на сырую штукатурку" и в количествах - не сработает.
Культура меняет экономику по-другому, и здесь важнейшими факторами становятся уровень доверия к переменам и взаимодоверия в обществе. Первый определяется опытом наличия-отсутствия травматичных изменений в прошлом, Россия по его уровню сопоставима с Францией - у нас, в отличие от Америки, в анамнезе жестокие, сопровождавшиеся многими жертвами революции с последующим метанием от республик к диктатурам. Боимся смены руководства, потому что с новым может стать хуже. Что до уровня взаимного доверия, то он тоже во-многом определяется стабильностью на уровне институций: вчера тебе разрешили работать на таких условиях, сегодня условия радикально изменились, завтра возможность работать отберут вовсе. Малый горизонт планирования, при котором не можешь рассчитывать свои действия на ближайшие десятилетия, и думаешь лишь о том, как бы всего не потерять при очередном изменении, способствует не долгосрочному доверию, а психологии временщиков - схватить что можешь и убежать.
В книге много интересных вещей, о которых хочется рассказать подробно, но моя рецензия разрастается снежным комом, потому дальше очень кратко. Насилие и социальные порядки: в одних странах элиты пишут законы под себя, а потом постепенно распространяют на всех, в других пишут под народ, для себя делая исключение. Инструменты насилия, а значит и контроля всегда в руках элит, но когда они контролируются вместе, чтобы защитить элитные группы от использования против них, это эффективнее для общества, чем когда инструменты насилия делятся между элитами (тебе армия, мне МВД, тебе следственный комитет, мне прокуратура). Как видите, и здесь важная роль у потенциальной способности договариваться, приходить к компромиссу, который не является оптимальным решением ни для одной из сторон, но позволяет эффективно взаимодействовать. Вместо того, чтобы бесконечно выяснять отношения и топтаться на месте.
Что подводит к основной мысли: сегодняшнее противостояние между индивидуалистической И-Россией (ориентированной на личную инициативу, конкурентность) и коллективистской (госзаказ, льготы, дотирование) К-Россией может и должно стать договором. Только придя к компромиссу и объединив усилия мы выберемся из колеи.
Читать далее
34 понравилось
0
225