История моей юности

— А арифметику ты тоже знаешь? — спросил Коля.
— Есть чего, — самодовольно фыркнул я.
— А сколько семью восемь? — спросил Коля.
— Семью восемь? Семью восемь… Семью восемь… — Я вспотел. — Да черт его знает, сколько это семью восемь… Семью восемь, — шептал я, — это семь раз по восемь… семь да семь — четырнадцать… Да еще четырнадцать — двадцать восемь…
— Ну, чего ты, Саша, шепчешь? — весело рассмеялся Коля. — Семью восемь — пятьдесят шесть.
Я был поражен тем, как быстро считает Коля.
— А шестью семь? — спросил он снова, весьма довольный тем, что привел меня в замешательство.
Я было снова начал шептать, складывая в уме, но Коля, развеселившись, перебил меня.
— Да сорок два ж! — воскликнул он, — Да ты что, Саша, не знаешь таблицы умножения, что ли?
— Нет, — сконфуженно ответил я. — А это что такое?
— Неужели не знаешь? — изумленно спросил мальчуган. — Да ведь ее еще в первом классе изучают…
Я был окончательно посрамлен. Авторитет мой был подорван.
Опустив голову, я молчал. Мне было стыдно.
— Ну, ничего, — успокаивающе проговорил Коля. — Я тебе дам таблицу умножения, ты ее выучи… Это пустяки. За два дня ты ее выучишь и сразу будешь знать, сколько пятью пять и шестью шесть…
— Завтра же принеси. Ладно? — попросил я.
— Ладно.

Наконец, когда толпа на платформе поредела, нашим глазам представилась страшная картина: на заплеванных досках платформы лежали окровавленные трупы казаков-заложников.
Сразу мы даже не поняли, кто это расправлялся со стариками. А потом, когда мне на глаза попалась фигура Тарарухина, я все понял…
Прислонившись к кирпичной стене вокзала, стоял бледный, как мел, высокий статный старик с большой белой апостольской бородой. Он, глядя на небо, истово крестился. На непокрытой голове шевелились от ветра белые волосы.
Первое время убийцы не замечали его. А потом Тарарухин наткнулся на старика.