Числа

- Но позвольте, слова всегда дуалистичны, субъектно-объектны. Разве нет?
Степа пожал плечами.
– Они способны отражать только концептуальное мышление, а там истина даже не ночевала. Слова в лучшем случае могут попытаться указать направление, и то примерно. Но можно ли считать святыней стрелку указателя с надписью «До святого один километр по воде босиком»? Или ржавый памятный знак с надписью «Здесь было чудо»? Священным, мне представляется, может быть только то, на что указывает стрелка! А?

У российской власти, Чубайка, есть две основные функции, которые не меняются уже долгое время. Первая – это воровать. Вторая – это душить все высокое и светлое. Когда власть слишком увлекается своей первой функцией, на душение времени не хватает, и наступает так называемая оттепель – ярко расцветают все искусства и общественная мысль…

Русский язык действительно был могуч – он делал возможным маневр, соединявший в себе полную обнаженность с абсолютной маскировкой.

Понимаешь, – сказал он, – страна долгое время производила гораздо больше политики, чем требуется для внутреннего рынка. А время такое, что не очень понятно, чем этим политикам заниматься и на кой они вообще нужны. С другой стороны, без политики тоже нельзя. Это как культура там или футбол – убери, и сразу будет чего-то не хватать.

зло - это зеркальное отражение добра.

Разве может народ, чей горизонт так бесконечен, как Евразийская равнина, не быть великим и не мечтать о величии?

Слушая доктора, гадающего, где и чем он мог отравиться, Степа чувствовал, что мог бы многое рассказать о том, как действует самый страшный на земле яд – ум.

Мюс хорошо понимала, что требуется от бизнесмена в России – быть немного вором, немного юристом и немного светским человеком.

Но в постиндустриальную эпоху главным становится не потребление материальных предметов, а потребление образов, поскольку образы обладают гораздо большей капиталоемкостью.

Шагать по жизни рядом с таким уязвимым человеком означало бы сделаться уязвимым самому.

Под их обложками догорал закат эпохи, которая представлялась современникам такой бесчеловечно-жестокой и хищной, а была на самом деле такой наивной, жалкой и простодушной – как всегда в истории.

Ветер смерти, подувший совсем рядом, временно сделал его смелым человеком – он понял, что боялся не того, чего следовало, и, как часто бывает, до следующего сильного испуга перестал бояться чего бы то ни было вообще.

Ярко синело свежевымытое небо, и даже асфальт лучился какой-то непонятной пыльной радостью.

Если ты сам не видишь прямо сейчас, – сказала она, – кто и когда тебе объяснит?

В воздухе пахло порохом, кровью, вечностью и свободой.

Довольный, что развлек шефа, шофер засмеялся.

Но было еще одно слово, которое Степа ясно понимал. Куда более важное и значительное слово, чем все, что волновало Джанис Джоплин. Это было само имя «McGee». Его певца выкрикивала, как глагол в повелительном наклонении: «Моги! Моги! Моги-и-и», отчего в песне появлялось что-то ницшеанское.
Степа подумал о том, что ему сейчас предстоит. Это было, конечно, неподъемно. Но по сравнению с другими вариантами грядущего этот был сказкой.
– Моги, Степа, – прошептал он себе. – Ох, лучше моги…

…место, где мы находимся, дорогие радиослушатели, и есть третий Рим!