Радикальная демократия и агонистическая политика

Впрочем, нужно пояснить, что создание цепочки соответствий представляет собой ту форму единства, которая считается с разнообразием и не стирает различия. Демократические различия противоположны тем силам и дискурсам, которые отрицают все различия. Различия поэтому как-то связаны друг с другом. Но всё дело — в создании «коллективной воли» (Грамши), того «мы», что требует определиться с «они». Вот почему выстраивание коллективной воли требует определения противника. Такой противник не должен мыслиться подведенным под какой-то плоский ярлык вроде «капитализма», но должен мыслиться в терминах «узловых» пунктов власти — тогда, целясь в него, мы и сотрясем существующую гегемонию. «Позиционная война» должна развертываться на множестве площадок, и поэтому требуется согласование действий (synergy) множества акторов: социальных движений, партий и профсоюзов. Речь не о том, чтобы «избавиться» от государства и от всех тех многочисленных институтов, что таят в себе плюрализм, но о том, чтобы глубоко трансформировать эти институты, сделав их носителями выражения всего многообразия демократических требований, — что и позволит распространить принцип равенства на огромное множество социальных отношений. Вот что нужно учитывать в борьбе за радикальную демократию: подобный проект требует агонистического взаимодействия с институтами.

Именно поэтому, хотя я симпатизирую новейшим формам протеста, вроде «негодующих» в Испании или «Оккупаев» в разных странах, я не могу одобрить проповедуемую в них антиинституциональную стратегию, вдохновленную моделями «Исхода»: «Отпусти народ мой».

Конечно, эти движения значительно отличаются друг от друга, и не все они попали под влияние подобных теоретиков, но общее в них — полное отрицание представительной демократии. Более того, они веруют в способность социальных движений своими собственными силами создавать новый тип общества: в нём-де будет существовать «реальная» демократия, не нуждающаяся в государстве или других формах политических институтов. Но без опоры на институты они будут не способны произвести сколь-либо значимые перемены в структуре власти, а их оправданное негодование и гнев против неолиберального порядка вскоре грозят уйти в небытие.

Агонистическая борьба — это борьба между конфликтующими гегемонистскими проектами в попытке воплотить универсальное и определить все параметры социальной жизни. Гегемония удерживается через выстраивание узловых точек, которые дискурсивно фиксируют смысл институций и социальных практик, благодаря чему и торжествует определенная концепция реальности. Такой результат всегда непредсказуем, всегда шаток, и всякий порядок угрожает быть сметённым вторжением контргегемонии, расчленяющей гегемонию с целью установления другой её формы. Политика всегда осуществляется на пересеченной местности антагонизмов, и представлять политику просто как «действие сообща» (действие, имеющее общий смысл, acting in common), что новомодно сейчас, приводит к затушевыванию онтологического, то есть политического, измерения антагонизма — из-за которого политика только и может приобрести квазитрансцендентальное состояние возможности. Настоящее политическое вторжение имеет дело с определённым аспектом существующей гегемонии, с целью расчленить и сочленить (дезартикулировать и реартикулировать) её конститутивные элементы (составные части). Такую политику нельзя понимать как дезертирство или как один из видов «события».

Одно из важнейших измерений гегемонистской политики — установление «цепочек соответствия» между различными демократическими требованиями с тем, чтобы превращать их в притязания, способные разделаться с существующей структурой распределения власти. Очевидно, что всё то множество демократических требований, которое вращается в нашем обществе, необязательно сводимо к чему-то единому. Наоборот, эти требования могут даже вступать в конфликт друг с другом. Вот почему эти требования следует артикулировать политически.

Радикальная демократическая политика, которую мы отстаиваем, основана не на догматическом утверждении какой-то «сущности социального», но на признании непредсказуемости и сомнительности любой «сущности», утверждении конститутивного характера социального разделения и антагонизма. Следует пояснить, что наше понятие антагонизма не должно пониматься как объективное отношение, но как определенный тип отношения, дающий нам понять пределы всякой объективности. Пределы общества всегда — часть всеобщего антагонизма, и социальное разделение есть предпосылка возможности политики — более того, возможности любой демократической политики.

Наш «постмарксистский» подход направлен против онтологии определенного типа, в которую и превращается марксистская концепция, если только отрицание представляется источником диалектического противоречия. Такой марксизм не способен признать радикальную негативность и не может оставлять поле для антагонизма.

Гегемонистский подход, напротив, признает антагонизм неизбежным. Первичная онтологическая область для него — разделение, или принципиально неудавшееся единство. Подчеркивая измерение радикальной негативности, препятствующей полной тотализации общества, мы ставим под вопрос саму возможность общественного примирения. Если антагонизм неискореним, если любой порядок необходимо гегемонистский, то гетерогенность никуда не денешь; а антагонистическая гетерогенность означает ограниченность состояния социальной объективности.

Социальная объективность никогда не может быть удовлетворительно выстроена, и, следовательно, никогда не достижимо согласие, вобравшее в себя все позиции, как никогда не достижима и «абсолютная» демократия.