Тысяча и одна ночь дядюшки Римуса
На русском языке наследие Джоэля Чандлера Харриса, увы, пока не доступно. Даже песни и речи дядюшки Римуса есть постольку, поскольку ими заинтересовался блистательный Михаил Гершензон. И последующие переводчики конца XX – начала XXI века не очень-то интересовались открытием новых текстов.
Зато то, что сделал Гершензон в 1930-е годы, вошло в плоть, кровь и детские воспоминания многих поколений. Несмотря на вольности, переводчик сделал главное – стилизовал сказовую особенность рассказчика. И эта обрывистая, плутоватая, ворчливая, мудрая и внимательная манера речи старика Римуса остается волнующей и сегодня. Хотя этот перевод в свете новой этики довольно неполиткорректен. Да и вообще, любопытство белого мальчика Джоэля, бегающего от скуки к работающему на плантации афроамериканцу, колониально и неприлично. Но если сейчас заняться ревизией и отменить обвязку, сделанную Харрисом, значит, потерять превосходную литературную оправу, достойную «Сказок тысячи и одной ночи» и «Декамерона» Боккаччо.
В самой игровой ситуации рассказов Римуса мальчику сказок есть воплощение непрерывной традиции. Римус не только позволяет себе отдохнуть и поболтать, он настойчиво просвещает своего слушателя, передает ему глубинный народно-магический смысл преданий, порой связывая их с настроением Джоэля, намекая на его черты характера и проступки. Утаивая какие-то детали, откладывая их на следующую встречу, рассказчик выстраивает непрерывную событийную цепочку, заманивает ребенка, учит его анализировать, проявлять интерес, строить логические связи.
Что же касается самих сказок, тот тут легко узнать и бродячие сюжеты, и приметы американского быта, но в социальной системе животного общежития виден племенной строй. Он как раз принесен с далекого континента, где звери и птицы служили тотемами и выражали собой идею – порока, добродетели, общественной нормы. Нетрудно заметить, что подавляющее количество историй связаны с плутовством. Кажется, что в вечном круге жизни, охоте друг за другом, побеждает не честный и справедливый, а ловкий и изобретательный. Причем излишнее по меркам цивилизованного гуманизма насилие, жестокость, в сказках прибраны. Разве только история о Братце Воробье заканчивается басенным финалом. Ну, а Братец Кролик и Братец Лис просто не могут погибнуть, как божества, на чьей борьбе строится диалектика мироздания. Даже если Римус намекает на смерть одного из вечных героев, то в последующих рассказах он непременно магическим образом возрождается. Вера в этот неназываемый ритуал воскресения – тоже часть великой культуры.
Рядом с Харрисом и Гершензоном стоит потрясающий Игорь Олейников. Если он берется иллюстрировать плутовские, юмористические истории, получается смешно до безобразия. Он и сам прекрасно сочиняет на мотив русских народных сказок и выпустил два авторских комикса. Поэтому и с Харрисом у него собственные, интерпретационные отношения. Персонажи сказок неутомимо гримасничают, будто маски и куклы народного театра. Искристая буффонада видна в каждом пластическом решении, наполненном утрированной грацией, ловкостью, танцевальной экспрессией. Хотя, конечно, эти герои – маргиналы. Живут они бедно. И если Братец Кролик в одних штанах на подтяжках не стесняется своей наготы, то Братец Лис в потрепанных брюках и сюртуке щеголяет жилетом и галстуком. Но куда интереснее социальных характеристик мир, выстроенный Олейниковым. В нем больше персонажей, чем в сказках, и они ведут свою тайную жизнь, появляясь в вихре событий. Например, можно отыскать крота-пастора и пофантазировать, что он там делает. А ведь это значительно расширяет историко-культурный объем! Или заприметить енотов на плантации, которые своей полосатой шкуркой сильно смахивают на арестантов. А еще Олейников обильно пользуется приемом, которым он владеет в совершенстве – средневековым симультанным способом изображать в одном пространстве порядок действий и событий. Эта озорная раскадровка всегда захватывает дух. Художник представляет свой акварельный кинематограф, насыщенный красками, фактурами, отвязными персонажами и трюками.
19 понравилось
