Цитаты из книги Астронавты

Нам больше всего не хватало единственного, что позволило бы развиться нашим чувствам, — времени. Только время могло все прояснить, связать нас или развести.

Сознательно и бессознательно мы причиняли друг другу мелкие, но чувствительные огорчения, между нами непрерывно происходили недоразумения — сегодня трагические, завтра пустяковые. Но я страдал от них, а страдания — об этом я знал из книг — всегда сопутствуют большому чувству.

Прошлое нельзя фальсифицировать. Нельзя вычеркнуть из него даже то, что нам нужно. Мы можем выбирать из его наследия то, что нам нужно, но надо иметь мужество помнить всю историю человечества как часть истории Вселенной.

— У вас есть выбор: либо вы вступите в нашу… — Он замялся. ... — В нашу организацию, — продолжил мой собеседник, — либо вас обезвредят. — То есть охладят до температуры грунта, так, что ли?

Не всегда открывают истину те, которые больше других этого жаждут…

Иллюзии полезны только ко времени и в меру, кроме того, человек без иллюзий действует смелее.

Если мир не с кем разделить, он бесполезен.

"Как безжалостна Вселенная! - подумал я. - Как мало в ней уголков, где могла бы зародиться и существовать жизнь, как слаба и беспомощна эта жизнь против огня и холода, этих двух полюсов бытия! И все же, - думал я, - как много может совершить эта слабая жизнь!.."

Оставаясь один, я был уверен, что очень люблю ее; когда мы встречались, я терял эту уверенность.

Разве не было поразительно, что путь в глубь Космоса, как и в глубь атома, одинаково приводил к бесконечности?

В самую тяжёлую, самую трудную минуту я вспомнил, кто я есть и кого люблю. Может быть, это меня спасло. Необходимо, чтобы в тебе было хоть немного веры... Хотя лучше, чтобы она была и в тебе, и в других. Только тогда можно что-либо совершить.

Впервые объясняясь девушке в любви, я не сумел найти достаточно красивых и возвышенных слов, чтобы выразить свои чувства. И я сказал ей, что в моем представлении любовь — это не полет и не небо, где я часто бываю, а что-то прочное, как земля, в которую можно вбивать сваи, на которой можно возводить стены и строить дома.

Другое дело, что это ее не убедило.

<...> Она была так близко, что их не разделяло ничто, кроме их мыслей.

...я попросил студентов прийти ко мне. Без всякого официального повода, так просто, погулять по саду, побеседовать. Я, конечно, не думал, что придут все, но ожидал довольно большую группу. Мы с женой сидели до поздней ночи, ожидая гостей. Не пришёл никто. Позднее я спрашивал, почему они не пришли. Оказывается, каждый из приглашённых подумал: будет много народу, мы будем мешать Гообару, кто-то должен остаться. И каждый решил, что остаться должен он...

Вдруг неожиданная мысль прервала мои размышления: я старею или, вернее, вступаю в солидный возраст, потому что сам себя уговариваю примиряться со вкусами, которые диаметрально противоположны моим собственным.

Это неслыханно трудное дело, настолько трудное, что следует попытаться осуществить его.

Вчера, например, профессор Чаканджан рассказывала мне об одном из своих коллег, молодом ботанике, влюбленном в Милу Гротриан. Девушка ходила с ним на прогулки (что происходило еще не Земле), а он без устали классифицировал растения и читал Миле лекции. Когда он входил в прекрасный сад, то начинал: "Это происходит потому, что хлорофилл не поглощает зеленой части спектра, следовательно..." За семь недель Мила познакомилась с систематизацией растений, но перестала любить ботаника.

Человек должен похныкать, без этого ему жизнь не в жизнь.

Нашлись люди, которые стали говорить, что он поступил безрассудно, неосторожно. Он им ответил:

«В океане, в известковых раковинах живут крохотные создания: за семьсот миллионов лет они совершенно не изменились. Вот они — самые осторожные создания на свете»