Женщина с Марса. Искусство жить собой

Мне видится, что это – глубинный страх: быть не принятой, считать, что легче промолчать, чем рискнуть быть не принятой, лучше сделать вид, закосить под дурочку, понаблюдать, лишь бы не нарушить собой некий прописанный ролевой танец.

Но ведь за этой осторожной тактикой наблюдения из уютненького шкафчика в замочную скважину – а совпадет ли предмет интереса со скриптом «и умерли в один день» – стоит страх «отношаться»! Налаживать общение, предъявлять себя, встречаться с реакцией, проходить это и выныривать на следующий уровень, какой бы он ни был, – или разлетаться чужими.

Ведь уютный шкафчик с течением жизни все больше похож на уютный гробик, а ты все сидишь в нем, выглядываешь в щелочку, оцениваешь, как отрез ткани на рынке, и не имеешь шансов любить – можешь только зачаровываться собственными ожиданиями.

Мы притягиваемся к своим травмам. Отсутствующий отец, отвергающая мать, высмеявшая первая любовь, контролирующий бывший муж – оставляют в нас травмы, будто поломки в восприятии реальности. Это подобно страху темноты, тошноте от капусты, которую насильно пихали в рот, мурашкам страха от подъезда, где напали, холоду внутри от повышения голоса – мы буквально проваливаемся, сталкиваясь с похожими на наши травмы. Теряем уверенность, разум, адекватную оценку реальности. Психологические травмы как смещение костей. Наша психика их стремится выровнять, срастить. Наша психика ведет нас в такие же ситуации снова и снова, пока внутренняя эмоциональная кость не срастется.

Поэтому при притяжении к партнерам, которые создадут травмирующую нас ситуацию, возникают эти «люблюнимагу», 10/10, «я как будто его всю жизнь знала»: мы как нарочно подбираем тех, кто случайно жмет на самые больные кнопки. Подсознательно надеясь, что в этот раз будет не так, и урок будет пройден, и мы наконец станем целыми, срастемся внутри во всех наших переломах.

Раздражение – механизм, показывающий, что надо отделиться. Механизм выхода из-под влияния, сепарации, взросления. Нельзя удержать растущую ногу в прошлом размере, не изуродовав ее. Что-то ломается, рвет оболочку изнутри, выплескивается раздражением. Это мы, растущие, прорываем кокон изнутри. Кокон, который был домом, оберегал, укрывал, спасал, в котором было тепло, становится тюрьмой, и чем дольше мы поджимаем пальцы и скрючиваемся, чтобы не остаться без кокона, тем больнее нам. Тем больше мы возненавидим кокон рано или поздно, пока не растопчем его ко всем чертям. Или погибнем внутри, так и не сбывшись.

И мама – такой кокон. И бывшие любимые изжившие отношения – такой кокон. И почти весь комфорт – такой кокон. Мы вырастем из него.

Ребенок должен сломать кокон и вылупиться. Но он, маленький, зависимый по своей природе, – он не может позволить себе и даже признаться себе: «Я чувствую что-то странное, как будто я больше не люблю маму». Очень смутно он наполняется силой нас оттолкнуть, силой раздражения, и давит ее в себе, и обращает это на себя. Это с ним все не так.

Мы должны быть очень мудрой и сильной скорлупой, чтобы он набрался смелости долбануть по нам клювом, а не скрючиваться в форму яйца. Мы должны трескаться и впускать воздух. Мы должны отпускать бывших любимых, когда они ради нас ложатся травой от страха нас потерять. Мы должны уходить от бывших любимых и ползти, как звери, к своему огню.

Там, вокруг этого огня, сидят отдельные, спокойные люди. Наши выросшие дети. Наши спасшиеся бывшие. Наши повзрослевшие родители.

Там, вокруг этого огня, мы их снова найдем.