Время надежд
Мечтательный ум мне природа дала, Отвагу и пыл к порыванью. А ненависть в сердце так жизнь разожгла И чуткость внушила к страданью…
Удивительная книга, которая не только знакомит читателей с «кухней» боевой организации эсеров, показывает жизнь низших слоев Российской империи, но и заставляет восхищаться, какие жертвенные люди были в прошлом нашей страны, ставящие интересы народа превыше своих жизней. Из трех недавно мною прочитанных мемуаров русских женщин разных эпох, которые столкнулись с судебной системой и оказались в тюрьме, история Прасковьи Ивановской получилась самой воодушевляющей, человеколюбивой, можно сказать оптимистичной. Правда, я ожидала большего внимания именно к жизни за решеткой, в ссылке, но в данной книге периоду заключения посвящены только 2 главы, большая часть воспоминаний рассказывает о годах жизни Ивановской после побега из ссылки, повседневному существованию социал-революционерки, непосредственно участвующей в деятельности боевой ячейки.
Если отрешиться от того, что автор описывает реальную деятельность террористической организации, то книга читается как увлекательный шпионский роман, в котором большая роль отведена вопросам конспирации, тайным квартирам, встречам «под прикрытием». Конечно, как и все мемуары, книга не претендует на объективность и нельзя не заметить, что все террористы тут описаны на похожий манер: грустные, задумчивые, благородные, одухотворенные лица, часто упоминаются по-детски чистые глаза, лишь Азеф кардинально отличается ото всех, но этому легко находится объяснение.
Но не только товарищи по партии вызывают симпатию писательницы, в целом у нее очень добрый, сочувствующий взгляд на окружающих, она не равнодушна к страданиям людей и благодаря ее воспоминаниям можно чуть лучше понять против чего боролись революционеры, ради чего жертвовали своими жизнями. Достаточно интересно показано описание «застенков», хотя к политическим начальство относилось с некоторым почтением, они ведь были "благородными" и, поэтому, описание условий пребывания в тюрьме, приведенное в этих мемуарах, не сравнится с аналогичными описаниями будней советских репрессированных. Но особо поражает и возмущает жизнь бедных слоев населения, о которой рассказано в этой книге. Здесь, например, показано стандартное недорогое жилье (две комнаты и кухня), в котором ютится 25 человек, причем в одной небольшой комнате проживают 14 человек: мужчины, женщины, дети, и даже роды проходят тут же при всех.
Помещение с углами было небольшое, с очень низким потолком, значительно обвислым, грозившим как-нибудь ночью придавить всех своих жильцов. По всем четырем стенам стояли кровати, т. е. просто-напросто по два ящика, на которые клались две-три доски, сообразуясь с тем, на сколько душ готовилось логовище. Многие вместо кровати пользовались своими сундуками, а случайные ночевщики просто ложились на свободное место на полу. В нашей комнате стояло 8 помостов. От двери на первой кровати муж с женой и крошечным ребенком;.рядом с ними по той же стене горничная, молодая девушка, спала на сундуке; дальше судомойка, лет 20 полька; за нею я. По противоположной стене против нас — кухарка с пятнадцатилетним сыном, почивавшим вместе с матерью; за ними — горничная и затем пряничник 45 лет, с взрослым сыном. Часто в нашу комнату приходил законный муж хозяйки с тремя подростками-детьми. Отец с своими цыплятами все время ютился кое-как и где попало, не имея даже постоянного угла. Все углы и закоулки квартиры имели не менее сгущенное население. В кухне, лишенной совершенно света, жила дряхлая старуха, сапожник, работавший при мерцающем свете копеечной лампочки; иной раз, бросая работу, проклиная собачью конуру, он уходил в кабак. Пропойца-техник являлся по ночам, уходя на рассвете. В нанятой было мною комнате, третьей, помещалась сама хозяйка с двумя спившимися типами; один был ее любовник, другой — ближайший сотрудник и друг любовника. Не было того дня, когда бы число постоянных обитателей спускалось ниже 25 душ обоего пола...Так как питание большинства состояло из селедки и черного хлеба, то ночная атмосфера доходила до предельного своего насыщения, вызывая у спящих удушье и головные боли...Впрочем, она не составляла большого исключения среди нашего населения, разве было на ней немного больше грязи и вшей, да от этого царства паразитов никому нельзя уберечься, как трубочисту от сажи. По ночам жуткие тени, как лунатики, вскидывались, вставали, трясли свои лохмотья
Хотя писательница говорит, что хуже всего - это жилье извозчиков, там люди спали просто вповалку, иногда даже ложились сверху, без разбора валились после своей "смены".
Или еще примечателен рассказ о мастерских под патронажем Иоанна Кронштадтского.
На вторые сутки, среди ночи, мы были разбужены громким детским плачем, доносившимся из чулана, три стены которого врезались в нашу комнату. Рыдание все усиливалось. — Чей это ребенок плачет? — спрашивали пробудившиеся богомолки. — Чай, опять немец измывается над детьми! — отвечала надзирательница. Мастер-немец, и он же начальник мастерской, очень строго расправлялся со своими учениками, не исполнившими свой урок. Он сажал виновника в пустой и темный чулан на целую ночь, а когда ребенок чересчур громко выражал свой страх и горечь, немец врывался сам туда и жестоко хлестал ремнем плачущего. Это были дети богомольцев, оставленные на попечение батюшки. О. Иван, проходя мимо мужика или бабы с ребенком 7–8 лет, трогательно простирал свою руку над головой деревенского мальчика или девочки со словами: «отдай мне его в дети». Отец или мать, пораженные такой неожиданностью, не верили своему счастью, свалившемуся на долю их ребенка, стать сыном святого отца. Нимало не сомневаясь в истинности слов о. Ивана, что он их Гришутку берет себе в дети, они радостно оставляли ребенка. И что им этот бедный Гришутка, как не лишний рот в голодной семье? Из ребенка, в их нищенской жизни, ничего путного не выйдет. Одет он в лохмотья, обут в лапти, косматый, грязный, лицо зеленое. «Батюшка, не оставь парнишку, доведи до толку», — просят родители, уходя домой, не подозревая, что сынишка их попадает в мастерскую к немцу, ничем не лучшую всякой иной сапожной мастерской. И вся жизнь малыша сведется к сидению около столика, с шилом в руках, весь день до поздней ночи. А для сокращения жажды детских удовольствий его запрут в темный чулан. В этом для него страшном месте он облегчает свое большое горе рыданиями и призывает мать защитить его, взять его домой отсюда.
Стоит отметить, что для меня в этом произведении не хватило предыстории, почему же девушка вступает на этот путь, почему именно к социал-революционерам решила примкнуть, хотя в описываемый период уже во всю активничали и социал-демократы, как большевики, так и меньшевики. Тут нет объяснений, почему именно террор был выбран как единственный вариант борьбы за справедливый мир, так что, если вы ищите ответы на эти вопросы, лучше выбрать иную книгу.
Зато примечательно, что террористы (те, что описаны в данных мемуарах) стараются уменьшить количество жертв, по крайней мере, не трогают жену и детей кн.Сергея ( хотя писательница, например, ничего не сообщает о кучере, который управляет каретой «жертвы» и который наверняка погибнет после бросания бомбы).
Дальнейшая судьба Ив. Плат. такова. В 1905 г., в Москве, выследив вместе с Куликовским выезды Сергея, 2-го февраля И. П. Каляев один вышел на тот путь, по которому ездил генерал-губернатор Москвы. Был сильный мороз, поднималась вьюга; в 9 часов показалась карета, и Каляев узнал знакомую ему карету, кучера и бросился наперерез экипажу. Он поднял уж руку, чтобы бросить снаряд, но внутри кареты заметил вдруг, кроме князя, его жену Елизавету Феодоровну и двух детей Павла — Марию и Дмитрия. И.П. опустил поднятую с бомбой руку и отошел. Карета остановилась у подъезда Большого Театра. Каляев сказал товарищу: «Разве можно убивать детей?» Он предложил на общее решение Б.О. вопрос: вправе ли организация, убивая кн. Сергея, убить также жену и детей? Организация высказалась, что она не считает себя вправе поступить иначе, чем поступил Каляев.
Вообще можно отметить, что о невинных жертвах их террора революционерка старается не думать и не упоминает, но это вновь особенность субъективных мемуаров.
Ну и, конечно, мне было очень любопытно узнать про содержание политических заключенных. Писательница описывает свою тюрьму (Дом предварительного заключения) как «курорт», видимо, из всевозможных вариантов (например, совсем иной Литовский замок) данное здание было не самим строгим учреждением. Наверное, такая мягкость еще связана также с тем, что это заключенные-женщины, которые принадлежали к более высокому классу, чем обслуживающие их уголовницы, поэтому у них весьма сносные условия: частые свидания, возможность сопротивления жандармам, ресурсы для изучения идей Маркса.
Ивановская описывает противоречие и нетерпимость между различными группами революционеров – социал-революционеры и социал-демократы редко могли прийти к соглашению и между ними пролегала пропасть, в том числе из-за молодого возраста заключенных, юношеского максимализма и догматизма веры.
В общем, подводя итог, это весьма познавательная литература, которая не отвечает на все вопросы, но приоткрывает дверь в прошлое, так что рекомендую всем интересующимся дореволюционной жизнью Российской Империи.
80 понравилось
