Для тех, кто проникся  Сагой о Форсайтах,  роман станет новой главой любимой книги. Это почти не метафора: едва начав читать, обнаруживаешь, что до конца осталось не так уж много страниц. Кстати, только теперь поймала себя на восприятии стиля Голсуорси, как музыки. Не фонетически - это и не оценить в переводе, - а мелодически. Автор как-то так вливает события одно в другое, наслаивает сюжетные линии, перемешивает внутренний лирико-психологический план с внешним социально-драматическим, что - да, вот и рождается такое симфоническое восприятие и лёгкость чтения при сложности поднятых проблем.

Однако, не задумываясь о порядке, перечислю всё, что понравилось мне в романе:

1) Новые герои в фокусе событий. Не главные, маленькие, связанные с Форсайтами совершенно случайно супруги Бикеты. Пронзительно жизненные и вызывающие сопереживание. Через них выводится автором и важная сторона одного из ключевых конфликтов книги, а именно доверия как основы отношений. Доверия и способности идти на жертвы ради любимых. Это свежо (и как же этого не хватает в современной литературе).

2) Потерянное поколение. То самое, о котором писал Ивлин Во и многие другие. То же самое и не то же. С одной стороны, мы читаем о том же безверии в будущее, в человечность, в чувства. С другой, - это Сага о Форсайтах, и чувства, будущее подвергались тут таким испытаниям, что поневоле следишь за героями пристальнее, чем где бы то ни было. И да - чувства выдерживают и побеждают здесь (надеюсь, это не спойлер).

3) Форсайты. Тут много не скажу, только то, что они - уже почти родственники читателю. Видеть их представителей не только в добром здравии, но и меняющимися особенно приятно. Значит, живые.

4) Развитие конфликта. Патетика первых романов была острой, проблематика и конфликт тоже. Но продвижение сюжета саги из эпохи в эпоху сопровождается новой патетикой и новыми конфликтами с памятью о старых. Это делает сам цикл жизнеспособным (в отличие от множества циклов, которые, консервируя замысел, скатываются из литературы в писанину).

Вывод: со временем не портится.

Если взглянуть на первый том «Современной комедии» незамутненным взглядом первооткрывателя, он может показаться привычным, сыгранным по известным нотам произведением. Схема известна с давних пор, герои отыгрывают роли по установленным правилам. Вот только в новогодней суматохе января мною оставлена «Сага о Форсайтах», строчки и образы, чашки кофе и перелив огоньков на хвойных лапах, переживания и гнев… И посмотреть на Сомса, Флёр, Майкла как на незнакомцев у меня решительным образом не выходит. Ведь возвращение к продолжению полюбившегося цикла сродни возвращению домой. Туда, где на теплой кухне ведутся задушевные разговоры, туда, где без оговорок тебя всегда ждут. Такую, какая ты есть. Вытри слезы, возьми печеньку.

И не знаю, причиной тому мое настроение или нет, но для меня «Белая обезьяна» сейчас едва ли не самая печальная часть всей саги. Она августовская на сто процентов. Воздух влажен и чист, деревья стоят в зеленом уборе, но по утрам уже будит холодное дыхание грядущей осени. Звенит в тишине нота бесконечной печали, непроходимой горечи. В этом романе мне жаль решительно всех. Независимо от мотивов и поступков. Он, она и снова он. Страх потери, пустота и всепоглощающая роковая страсть. Не просто к женщине, к жене друга, боевого товарища… Можно, конечно, обвинить Флёр в бессердечности, бессовестности. Да разве дарила она напрасные надежды? Да и Флёр ли это? Где та самоуверенная особа, что во имя любви не оставила ничего от отцовской гордости, что бежала и верила, верила, верила? Осталась лишь жалкая тень, что не живет, а доживает. Что ей любовь этих двоих, если в сердце ни отклика, ни участия. Она даже на измену решиться не может, потому что не видит в ней смысла. Ни азарта жизни, ни жажды любви. Собственница, как и диктует форсайтская натура, Флёр собирает в своем доме настоящий зверинец, прекрасную коллекцию чудаков. Окружает себя поэтами, художниками, картинами, фресками, китайскими собачками со стеклянными глазами. Да только заполнят ли они эту пустоту в сердце? Пытаясь вверить ей вину, стоит сотню раз подумать. И от этой незаживающей раны болит в груди и у других. Взять того же Уилфрида. Решись Флёр на измену, стало бы легче ему от своей порочной страсти? Конечно, нет. Раскачивание Флёр из стороны в сторону, продиктованное нежеланием отпускать того, кто ей дорог, невозможностью отказаться от привычного тепла и уверенности с Майклом, оставляет Уилфриду лишь два решения – либо побег… либо пулю в висок. И потому, пожалуй, хорошо, что сейчас именно так все закончилось. Но опять же… разве специально Флёр это делает? Разве нужна ей эта боль? И, боже, как же в этой ситуации жалко Майкла! Из года в год понимать, что стоишь лишь у порога сердца любимой, и все же стоять! Искать любви там, где ее нет, и надеяться! Знать и все же захлебываться горечью правды! Как же это нечестно, как же это жестоко по отношению к нему. И вроде конец с бессонной ночью рядом с Сомсом, прощание на вокзале и прекрасный одиннадцатый баронет должны подарить улыбку, должны подарить надежду…. Вот только улыбка выходит вымученная и неискренняя. Там впереди еще тома, там целая жизнь, и это временное счастье на шарнирах сомнительно.

Настоящая любовь, такая любовь, как у Вик и Тони, способна пережить обман, одолеть любые предрассудки. Способно ли на подобную силу выхоленное счастье Флёр и Майкла? Почему-то я сомневаюсь, что в этом бушующем мире, потрепанном войной, отказавшемся от лучшего внутреннего в угоду внешнего притягательного, забывшем напрочь о прошлом, да что там, насмехавшемся над ним, найдется место для этой любви. Вот только хочется, хочется верить. Вбирать в легкие колкий осенний воздух, сомневаться и все же верить, что будущее лучше, чем кажется. Знать, что там, за горизонтом, долгожданное, ценное, важное. Вот только будущее не предскажешь. Остается лишь читать.

Джон Голсуорси – чудак в самом лучшем смысле этого слова. В каждой части семейной саги он демонстрирует невероятные перевоплощения. Достаточно скупо и точно он говорит о переломах в истории Англии, подсматривает за Флёр, задумавшейся на минуту в гостиной, изучает раненое сердце Сомса, но в интерлюдиях… В интерлюдиях он превращает менторский тон в музыку, чудесные мотивы. И читатель не может устоять. Он закрывает глаза, выдыхает и растворяется в этих нескольких страницах.

Я помню, была мелодия, тихая и тягучая. Старый Джолион Форсайт ждал в гостиной у рояля приход дамы в сером. Звонкой легкой песенкой перескакивало, торопилось детство юного Джона. А сейчас совершенно новый мотив долгой нотой растворился в воздухе, принеся с собой образы. Прогулка на лошадях, сосновый лес, затонувший в потоках солнечного света, смольный запах нагретых игл и травы. Ровная песчаная дорога к русалочьим глазам. Только каким бы простым ни казался путь сначала, он тернист. Ведь не раньше, чем луна зальет мерцанием курган и укутает в белые шали стволы деревьев, не раньше, чем выяснится правда и откроется сердце, ночь отступит и рассеется мрак. Мир оживет. Оживет, и жизнь засияет в лучах чувства. Нового, но не первого. Теплые дни в усадьбе Уилмотов наполнятся музыкальными переливами гавайской гитары перед камином, разговорами о хлопке и… счастьем?

И мне, пожалуй, нужно принять эту историю. Нужно привыкнуть, пожелать добрых слов юному Джону и набраться терпения в ожидании новой истории о любви, но… Но почему сейчас так некстати я стою посреди китайской гостиной вместе с Флёр? Смотрю на картину с белой обезьяной и мучительно, надрывно день за днем пытаюсь нащупать путь из темноты. Даю себе обещание все исправить, все изменить. Здесь, рядом с Майклом и одиннадцатым баронетом. Обещаю, но, кажется, все еще люблю. Почему?

P.s...