От Синей горы в Буртниеки
и Дикли
Прошёл дождь. Воздух такой свежий, ласкающий. Кажется, каждая пылинка смыта с души: и цивилизация, и влечения, и беспокойство — всё, всё лишнее. Мне кажется, я остался теперь наедине с собою, с неутолимой жаждой жизни. Мне не надо больше ничего, лишь только зелёную землю, — и отправляясь пилигримом к ней, я хочу учиться тому, что в городе позабыл, — жить. Наклонившись к обочине дороги, я попрошу цветок учить меня своей красоте, муравья — учить быть мудрым, как он, пчелу — учить крылатой радости. И опять почувствую, что я не один — зелёная земля расцветает во мне, и миллиарды существ идут одной дорогой со мною.
С восходом солнца попадаем на Синюю гору. Сквозь глубокие тени ветвей росистых деревьев падает серебро, смарагд, золото нам в глаза, в душу, и мы наполняемся странными, сияющими чувствами. И чем выше поднимаемся в светлой тишине, тем более торжественно становится у нас на душе. Синяя гора — гора богов. Здесь прежде находилась обитель богов, и когда они покинули это время и пространство, уходя в вечность, люди построили здесь святилища, упоминая и благословляя тех, кто всё ещё в каждом шаге жизни и вздохе не переставали посылать свою помощь и благо. На вершине Синей горы, которую до сих пор зовут «горой жертвоприношений», когда-то была священная роща — место жертвоприношений кривов-жрецов. Здесь был жертвенник, священный огонь которого светился на всю окрестность. Говорят, что ещё в прошлом столетии здесь бывали жертвоприношения.
Гора жертвоприношений теперь поросла могучими пышными липами, орешником, осинами. С неё видны окрестные ельники и болота, и зеркало озера Буртниеку вдали.
Рядом с этой Синей горой находится Тихая гора с источником. Есть там расщелина, над которой растёт орешник. Наши деды ещё видели, что там лился хрустальный источник. И теперь рождается какая-то уверенность, что источник в земле только засорился, что надо лишь немного покопать — и вновь пробьётся струя живой воды, которая будет иметь силу, как прежде, целить больных, слепым даст увидеть свет солнца. Священная тишина здесь, лишь кукушка где-то глубоко внизу таинственно кукует.
Приближается вечер, и мы спешим дальше, потому что наш путь ещё не завершён. И вдруг снова далеко за нами вырастает Синяя гора — синяя, волшебно туманно-синяя.
И опять с нами сверкающие на солнце поляны. Есть места, где так чудесно хорошо, что не хочется идти дальше. Стоит жить, когда видишь, как зелёная травка стелется поверх пыльной пустоты. И сто раз стоит, когда видишь рощи, поля, небо такими сказочно красивыми. Ближе всего мне в природе белые берёзовые рощи. Они настоящие святилища, которые, и для нас, как для латыша в старину, должны быть священными. Когда издали видишь стройные белые стволы берёзовых рощ и радостно-зелёную корону листвы над ними и входишь в их священную торжественную тишину, тебе кажется, что здесь ты должен разуться и всё нечистое оставить у дверей храма. Если бы люди наших дней учились познавать и уважать то, что для их отцов, предков было святым и вечным!
Из сада возле дома выходит старичок, рассказывает нам о могучих липах, растущих вокруг его жилища. В его время такими деревьями были полны все леса. И ещё дубами и черёмухой. Но теперь никто не разбирает, липа ли это, или клён, — всё вырубают. «Да, другое поколение, — грустно вздыхает старичок, — я знаю каждое деревце уже по его коре, ветвям».
И потом он рассказывает свою боль — о своих пчёлах, которые ему близки как живые существа, как люди. Этой зимою половина скончалась: более сильные напали на более слабых, отняли пищу, и так последние погибли.
Я хотел бы поцеловать руку этого деревенского старичка, руку, которая ласкала деревья, солнце, землю. Она хорошая, чистая. Она не делала боли природе.
Какая радость путешествовать опьяневшими от солнца и весны! По обочинам дороги цветёт земляника, пахнут фиалки, первоцветы, калужница. И черёмуха раскрывает свои нежные бутоны и льёт свой белый аромат над нами.
Ночуем наверху на конюшне, и приятной поэзией кажется — слышать внизу спокойное жевание лошадей и в воздухе неугомонные трели соловья. И всеми порами кожи, всем телом вдыхать сладкую беспредельность майской ночи.
Чему только мы не можем научиться в сельской местности! Как мила эта латышская чистота! Все тропинки очищены, посыпаны песком, огородики прополоты, цветы посажены. Много астр, левкоев, роз, для которых время цветения ещё не подошло. Так можно узнать, в каком доме живут порядочные, усердные люди. Где цветник — там и девушка, которая вкладывает своё сердце в заботу о нём. Многие, многие ещё деревенские девицы сохранили свою давнюю добродетель — полоть розы. И если они не носят веночки из роз, часто такой венок цветёт у них в сердцах.
Радость войти в деревенский дом и переступить через старый седой порог, и по растоптанному глиняному полу пройти в сияющую чистотой, покрытую коврами комнату. Меня всегда притягивают эти полосатые одеяла и ковры, чья гамма цветов так чиста и художественно прочувствована.
Путь ведёт нас через городище на холме, заросшем елями. Рассказывают, что здесь погрузилась в землю церковь вместе с колоколом, и если пройти над нею, слышно, как внутри горы звонит колокол.
Красивая дорога ведёт от Синей горы в замок Буртниеку. Здесь природа дала столько чистой радости, что грех не радоваться! Наконец вдалеке сквозь пышную аллею дубов и лип засияла синева. Озеро Буртниеку. Мы идём мимо сада имения и бежим, как дети, по крутому берегу вниз. В удивительной синеве плещутся волны озера Буртниеку. Когда с такою голубою чистотою смотрит ребёнок в небеса, его глаза отражают небесную синеву. Берега здесь крутые, усыпаны камнями, галькой. Встречаются и обломки скалы. Кажется, что находишься на Видземском взморье. Противоположные берега еле заметны — они как в мглистой дымке, далеко.
Идём в сад замка, который оправился от разрушений после войны. К нам тянется цветущая черёмуха, поёт птичий хор, со всех сторон сверкает гордость природы. Около террасы замка на площади сада стоит пьедестал фонтана, красивая скульптурная группа, изображающая четыре времени года. Долго мы бродим по аллеям парка… Есть здесь свои аллеи любви, аллеи вздохов. Ветви лип искусственно изогнуты — хотя издали красиво, но вблизи видно искривление природы.
Отправляемся по берегу вокруг церкви Буртниеку.
На берегу озера древнее кладбище. Круча берега осыпалась, глиняная полоса породы видна далеко, на вёрсты. Озеро зарывается всё глубже в берег, крушит деревья, рушит кручу. Один огромный дуб вытянул ветви над озером. Его ствол охватил, как в агонии, камень.
Эти милые деревенские церквушки! Почему же они не остались навсегда символом человеческой чистоты, красоты, всего святого? Вечернее солнце погружается в волны, когда мы подходим к церкви Буртниеку. Рядом с нею во дворе старый сарай. Нигде я такого не видел. Девочка священника тотчас же отпирает дверь церкви, и мы тоже туда попадаем.
Уже смеркается, когда думаем ехать обратно. Озеро неспокойное, по волнам ходит сильный ветер, странно садиться в такое время в лодку. Нашли одного сапожника, который нас перевезёт. Сам хромой, подпрыгивает на костылях, но руки железные. По дороге он рассказывает о себе, и мы становимся такими смелыми, что готовы были бы с ним через реку Стикс переправляться. Говорит, что он хороший пловец и ныряльщик. Нет места в озере, которого он не знал бы.
Молодой лодочник странно, суггестивным, таинственным голосом рассказывает, и кажется, что лодка скользит по пучинам бесконечности и никогда не будет конца полёту волн. На воде и в воздухе дремлет странный багрянец, вечерняя молитва солнца. Ave Maria! Час чудесных мечтаний! Если бы можно было так скользить вечно и вечно чувствовать вокруг себя неописуемо нежный плеск волн…
Когда я хожу по полям, лугам, ища красоту природы, мне кажется, что ещё больше я ищу душу человека. Нередко я чувствовал недостаток интеллигентности у наших образованных людей. И намного чаще эту утончённость сердца наблюдал у простых людей, близких природе. Как я рад всматриваться в лицо старенькой матушки, наблюдать каждую черту, каждую морщинку. В лице настоящего латыша каждая черта излучает скрытую тёплую любезность, ясность, оптимизм. Дороги мне эти черты, в которых столько солнца и чистой природы. Душу человека можно узнать по одному пожатию руки, взгляду, тембру голоса. Простой человек, который не умеет ни читать, ни писать, часто намного мудрее иного «мудреца», который знает двенадцать языков. Ибо он понимает жизнь, неосознанно предчувствует, что в основах жизни лежит вечно священное, и чтобы это понять и почувствовать всеми клетками своей души, необходимо иметь простое чистое сердце.
Из Буртниеки отправляемся по краю озера в имение Бауню. Идём как во сне: всё сияет золотом цветов, голубое небо и под ним синяя душа озера. И смеющиеся деревья, и белое облако черёмухи из каждого сада. Уже вишни в цвету, у сирени набухли почки.
И седые замшелые трущобы в цветах, как седые пни в луговых травах.
Завтракаем в хуторе Щютес. Их сын когда-то был арестован как революционер, позже учился в университете, пал на войне. Старенькая матушка показывает нам его книги. И поэтом был. Местами зазвучала тёплая поэтическая струна. Можно судить уже по матери, что в семье образованные дети. Эта мать своим натруженным рукам днём и ночью не даёт отдыха в заботе о своих детях.
Наконец попали в имение Бауню. В парке удивительны прямые, зеркалистые каналы. Когда смотришь с террасы имения, навстречу сверкает обилие воды. От имения идут дороги к кладбищу баронов — аллеи, обсаженные столетними лиственницами. Торжественное, угрюмое, глубокое спокойствие. На красивой горе Екаба сохранились только остатки бывшего величия. Белая каменная дача с колоннами. Мостик нас ведёт в парк, только жаль, что на каждом шагу мы встречаем лишь пни и пни. Тропинки заросли, речка засорилась. Имеется беседка, а в каменной глыбе высечено сидение. И над всем романтично склоняется сирень, а выше благоухает черёмуха, растут ели, дубы.
Отсюда выходим к холму Мейтас, стоящему у края красивого пруда. Рядом поле, где хозяева строят дом. Там развалины, а здесь новая жизнь. Жена пашет, муж подтёсывает брёвна, двое малых детей плачут. Так завоёвывают жизнь. Это и мистерия труда, священная тайна труда. Но многие из нового поколения уже так не умеют работать. Не умеют почувствовать и благо простого труда. Но что же может возобновить человека, если не труд? Труд идёт рука об руку с любовью.
К вечеру приходим в Матиши. Издалека навстречу гудит вечерний колокол, и давно забытое детское восхищение переливается по всему телу и зажигает сердце. Хочется на мгновение остановиться и погрузиться в молитву, и всё-всё забыть. Когда затих звон колокола, запел соловей в ближайшем яблоневом саду, и небо сеет золотую тишину над землёю.
На скамейку церкви села старушка, которая только что подметала пол. Все двери открыты. Какой-то богач умер, для него все дороги украшены еловыми веточками. И кладбище убирают.
Поздним вечером, когда мы ушли уже довольно далеко за Матиши, слышим звуки скрипки из одного дома. Где музыка, где цветы в саду и на столе в вазах, там всегда обитают добрые люди. Мы входим, и нам любезно предлагают ночлег.
Дальше дорога ведёт нас в имение Озолу у красивого озера и в Буденброк через дубравы, пока наконец не достигаем Дикли.
В замке устроен детский приют. Славно детям жить в таком райском уголке. Также и приходская школа находится в столь живописном месте. Мимо течёт речка, на круче старое кладбище. Нас поразило множество цветов и других растений в классной комнате школы. Дети зимой могут быть в сплошном саду. В Дикли долгое время священником пробыл Нейкенс, под руководством которого здесь проходили первые праздники песни.
Церковь в Дикли такая простая, белая, чистая. Всё, что я в деревенской церкви больше всего люблю, — её светлая, простая сердечность.
За парком, окружающим церковь, мы наталкиваемся на лачугу, огороженную хворостом. Когда проходим мимо, к нам выходит пожилая женщина. Сразу можно почувствовать, что ум не совсем работает. Она ведёт нас к двум котятам, ласкает их, смеётся и так странно ухмыляется. Ей велели их утопить, но если бы она это сделала, Бог то же самое сделал бы с нею. В юности она служила у одного учителя, безумно полюбила его, и учитель также хвалил её как мастерицу-ткачиху. Но он вскоре ушёл отсюда — и умер. Она от этого начала плакать; братья её успокаивали и врача позвали, но она не перестала. «Разве любовь излечима?» — она так странно, жутко вздыхает, и в её голосе звучит безумный смех. И когда нам становится не по себе и мы уходим из лачуги, она бросает на нас сверкающий взгляд и шепотом говорит: «Моего любимого нет ни в небесах, ни в аду — он вошёл, он во мне…». И она опять так странно ухмыляется и исчезает в лачуге.
Кто может познать человека в глубинах его сердца, подойти ближе всего, понять его и почувствовать всё вместе с ним? Душу человека в наше время так мало ценят, ею пренебрегают, топчут ногами, хотя в ней неисчерпаемые богатства, хотя она одна — настоящая ценность. И на самом деле, путешествуя пилигримом по Латвии, я как будто путешествую по самым скрытым уголкам человеческой души, учусь видеть всё глазами дня, понимать и её тьму.
Реклама
Ваша оценка
1 понравилось
