Аз есмь царь. История самозванства в России

У книги очень высокий порог входа - прежде чем я начал хоть немного понимать, о чем собственно вещает автор, успел прочитать треть. При том, что авторская идея вроде как не самая сложная: Клаудио Ингерфлом утверждает, что русское самозванство имеет уникальные черты, крайне тесно связанные с самим режимом самодержавия, установившимся в конце XVI века. И не просто связанные, но напрямую проистекающие из этого режима. Однако из-за того, что автор разбрасывается, перескакивает с темы на тему, бросая тезисы на полпути, а аргументация его часто оставляет желать лучшего, долго эта идея воспринимается не как осмысленная, а как бзик забугорного специалиста, которому вожжа под хвост попала. Помните мем "Когда пытаешься все объяснить"? Ну вот. Только после трети книги у меня наконец щелкнуло, отдельные фрагменты начали стыковаться друг с другом, и открылась бездна, звезд полна. Я, наконец, понемногу и потихоньку, но начал осозновать описываемый автором сложный комплекс явлений и событий, связывающие самозванчество и самодержавие.

Под самодержавием Ингерфлом имеет в виду такой режим абсолютной власти, когда царь может делать вообще все что угодно, игнорируя любые светские и религиозные ограничения и условности. Автор доказывает, что цари сами (в первую и основную очередь Иван IV и Петр I) сделали все для того, чтобы сделать непостижимыми критерии собственной легитимности, не позволяя народу понять, истинный ли царь, или ложный, что и привело к готовности народа принять любого царем, если он соответствовал ожидаемой риторике и действиям - всех этих петрфедорычей, царевичей алексеев, лжедмитриев и прочих.

К сожалению, манера писать у автора весьма скользкая, он хитрит, юлит и виляет, словно пытается впарить что-то несвежее. Несмотря на наличие жесткой формальной структуры текста, ощущение, что сама эта структура выбрана крайне неудачно. Книга долго поражает отсутствием последовательности и внятности изложения - Ингерфлом перепрыгивает с темы на тему, иногда в рамках одного абзаца, накидывая имена, события и даты как ему удобней, не заботясь о том, а успевает ли читатель за его мыслью. Несколько раз я ловил себя на том, что просто не понимаю, о чем он пишет и что он имеет в виду, жонглируя датами, именами и напористыми заявлениями. Часто предожения в одном абзаце никак логически не связаны - может, у аргентинского француза в голове все было понятно, но мне как читателю это было далеко не очевидно. Текст дробится на какое-то подобие школьных параграфов, как будто Ингерфлом сомневается в умственных способностях читателя. Слишком большой упор на символизм, который автор при этом объясняет как ему удобно, особо не утруждая себя доказательной базой: на всю книгу девять ссылок.

Клаудио Ингерфлом, руководивший изучением славянского мира в Университете Сан-Мартина, несомненно человек умный и начитанный, российская история в его интерпретации вполне лепа и самоосознанна, он крайне не любит простые объяснения вроде "русский народ темен и наивен", однако его книга оставила меня в изумлении, ошеломив тем, что даже когда я понимал, что именно он пишет, я не понимал, к чему все это. Книга по большей части сумбур, сумятица да тьма египетская, в которой иногда вдруг сверкает молния, освещается какое-то место и ты вдруг ты осознаешь, что место это потрясающе своей странной и неожиданной красотой, и ты даже немного соображаешь, что это вроде вот так все и выглядит на самом деле, как будто заглянул за кулисы реальности. Чем дальше я читал книгу, тем интереснее она становилась. Вообще дает она гораздо больше, чем обещает заголовок или чем думаешь, ознакомившись с началом. Но рекомендовать не могу по описанным выше причинам.

Мы с женой когда-то часто ездили в Колпино на автобусе от станции метро Купчино. С завидной регулярностью я натыкался на 196-й, в котором заботливая рука кондуктора на видном месте разместила выписку из несуществующей инструкции по обороту наличных денег, которая разрешала ему не принимать крупные купюры и высаживать пассажиров, пытавшихся такими купюрами оплатить проезд. Вот так возьмешь и прикоснешься к многовековой отечественной традиции самозванчества, в которую франко-аргентинский автор включает и подобные самозванные документы.

Книга крайне чудная и очень интересная. Автор столь странен, со своим советским прошлым, что в 70-е, что в ранние 90-е, с одной крошечной статьей в Вики о нем на французском языке, с опереточной должностью в Аргентине и с одной (этой самой) книгой на французском, что его самого хочется заподозрить в самозванчестве или, по крайней мере, в создании фальшивой личности для прикрытия публицистической деятельности. Так он сам становится живой демонстрацией процессов, которые описывает в этой книге – как социальная практика стирает границы реального, позволяя самозванцам становиться на место кого-либо.

Сначала текст шокирует беспорядочностью. Автор прыгает с примера на пример, из эпохи в эпоху, речь его подобна тому набору звуков, что сыпался изо рта Вавилена Татарского в «Поколении «П» после того, как он отведал мухоморов. Но потом текст упорядочивает себя, и авторские измышления перестают пугать неровностью и начинают пугать срывом покровов с вековых российских тайн (это ирония, переходящая в сарказм).

На самом деле нового в авторском подходе достаточно мало, что не означает, что тему он разработал плохо. Просто это переупаковка советского нарратива о классовой борьбе. Клаудио пишет, что самодержавие выбрало такой подход к саморепрезентации, каковой поставил его вне общества. Царь трансцендентен, потому не познаваем, напрямую общается с богом, высшая личность и Другой. Но непредвиденным последствием такого подхода стало то, что трансцендентность эта привела к невозможности верификации царя – настоящий он или фальшивый нельзя сказать ни в один из моментов его существования. А потому царем может быть любой в любой момент.

При этом автор утверждает, что последний вывод – не следствие темности или мракобесия народа, а крайне удобное оправдание для формы классовой борьбы в обществе, где не сложились европейские форматы ее ведения. Недовольство – явление самозванца, который не может быть истинным царем, но к которому примыкают недовольные – попытка поменять режим. Потом, мол, самозванчество выродилось в воровство и подлоги, которые живут до сих пор, но сущность та же – если царь ведет себя не как идеальный тип царя, он ложен, поэтому его стоит попробовать заменить на самозванца, более соответствующему идеальному типу царя.

Далее структура заканчиваеся, начинаются частности в приложении к ходу нашей истории. Тут авторская мысль дает регулярные сбои и выкидывает коленца, которые я не смог толком понять. То московские князья не имеют отношения к Рюрику, то Шлиссельбург находится в Санкт-Петербурге, то автор делает крайне широкие выводы о сервильности российского общества из использования в деловой переписке обращения «холоп». Тут я стал думать о австро-немецком servus, который до сих пор весьма распространен в бывшей Австро-Венгрии.

Поразил мое воображение и черногорский фальшивый Петр III, который правил там несколько лет и был, хотя и не сразу, признан Екатериной как полезный персонаж в борьбе с турками. Вот уж поле непаханое для инсинуаций, теорий заговора и материал для построения братских связей с южными славянами.

Авторские набросы про то, что Петр I полусознательно воспроизводил паттерны жизни Ивана IV, хороши. Детство без родителей, отсутствие нормального наследника и убийство сына в частности, любовь к маскам и карнавалам, Бекбулатович – Ромадановский. В этом варианте Всепьянейший собор становится аналогом опричнины. У меня самого были подобные мысли недавно при чтении биографии Ивана от Бориса Флори.

Автор часто прибегает к тексту В. Г. Короленко о самозванцах. Тут просто поле для теорий заговора – одно прекрасное словосочетание «рептильная печать» чего стоит.

Дальше начались штампы и благоглупости. Как известно, историки в вопросе о политической культуре России раннего Нового времени делятся, как все приличные люди, на два непримиримых лагеря. Россия – исключение, наши институты уникальны, поэтому все, что схоже, на самом деле другое. Россия – небольшое отклонение от магистрального пути, поэтому за завесой идеологической мишуры самодержавия шли такие же процессы, что и в Западной Европе. Клаудио наш явно из первых, поэтому ему крайне тяжело, когда он сам сначала рассказывает, что изобретение фальшивых родословных для царских и королевских династий было стандартным процессом по всей Европе, а преследование шутов, актеров и скоморохов велось церковью и светскими властями повсеместно, а потом ему надо доказывать, что процесс один, но здесь это все имело совсем другое содержание. Неубедительно, совсем неубедительно.

А совсем смешно мне стало, когда я наткнулся на то место в тексте, где Клаудио наш костерит Суркова за попытки придать легитимности В.В. Путину через религиозные мотивы. Мол, на Западе такое невозможно, такой политик и такие его помощники сразу поплатились бы за подобные архаичные приемы карьерой и должностью. Мы все должны сказать большое спасибо Дональду Трампу за то, что он не считается с условностями, которые были почти обязательными для империалистов в последние десятилетия, и спокойно вскрывает нелицеприятную изнанку. В том числе с религиозными мотивами, избранностью богом и т.д. Вообще, вот эта отечественная благоглупость о воображаемом Западе должна бы укрепить нас в мысли, что Клаудио никакой и не Клаудио, в Аргентине не должно быть таких наивных исследователей, такие только у нас еще встречаются.

В итоге у нас крайне странный, но провокативный и заставляющий думать и спорить текст. Подкрепляя тезис о классовой борьбе и способах ее ведения у нас, автор, на мой взгляд, льет воду на мельницу не того лагеря историков, куда сам себя зачислил. И тут, опять, материал победил предубеждения исследователя.

Есть такое ощущение, что эта книга аргентино-французского исследователя К. Ингерфлома несколько проиграла из-за решения адаптировать её первоначальную версию под научпоп. Автор рассматривает феномен русского самозванчества во всех его проявлениях и выдвигает любопытные способы его интерпретации, но для «широкого круга читателей» они могут оказаться слишком сложными, а без должного уровня аргументации, подкреплённой ссылками на источники, ещё и надуманной. Хотя теоретическая база крепкая: там и Э. Канторович с его «двумя телами короля», и наработки московско-тартуской семиотической школы. Ингерфлом отходит от столь любимого школьными учебниками утверждения о «наивном монархизме» народа как главной причине популярности самозванчества. То есть, дело не в том, что люди (сделайте глубокий вдох) тупыыыые, а в самых разных причинах, среди которых не последнее место занимают представления о царской власти, божественной сущности монарха и её «телесном» воплощении и так далее.

Вот что пишет сам автор: «В этой книге я опровергаю два тезиса. Первый: самозванство было возможно благодаря миропониманию «наивного» народа, его вере в природную доброту царя и вследствие общей «отсталости» страны. Соответственно, самозванство исчезло, как только Россия преодолела «феодальную стадию» развития и встала на путь капиталистического развития. Второй тезис: захват власти большевиками знаменует полный разрыв с прошлым. Этот тезис равно близок двум диаметрально противоположным историографическим традициям: адепты одной приветствуют Октябрьскую революцию, сторонники другой – отвергают её, ища в ней корни тоталитаризма. Между тем самозванство – сам термин, обозначаемые им практики и особенно вся совокупность факторов его зарождения и формирования – не исчезло ни в 1861, ни в 1917, ни в 1991 году».

Из минусов: не хватает некоего сравнения с зарубежным опытом. Может сложиться впечатление, что самозванчество – сугубо российский феномен, что, конечно, не так. Своя специфика, безусловно, есть, но я считаю, что стоит говорить не только об особенностях, но и о неких общих чертах самозванчества в разных странах и культурах. Второе: на мой взгляд, приведение к единому знаменателю претендентов на царский трон и жуликов-самозванцев вроде книжного Остапа Бендера выглядит довольно странным. Это, скорее, явления разного порядка.