Возвращение
Что ни дальше, то больше смирялась Клавдия с такой жизнью.
Давно меня так не триггерило при чтении, ведь автор написал весьма провокационный рассказ (удивительно даже, что его издали в СССР). Да, видимо, 70-е года XX века - это не 40-е, когда возмущенные критики набрасывались на Платонова за рассказ "Возвращение", хотя данное произведение тоже про неоднозначное возвращение в семью, но на этот раз женщины. Возможно, именно пол главного героя все и меняет, по другому воспринимается под давлением патриархальных правил: смирись женщина и терпи, прости всех и выбери путь мученицы, прояви "любовь и человечность" (именно это увидели тут некоторые слушатели аудиорассказа).
Я, к сожалению, тут любви не увидела, скорее пример выученной беспомощности, неумение постоять за себя, готовность к самопожертвованию.
Чего это она расхозяйничалась? – раздражаясь, подумала Клавдия. – Будто я у нее в гостях. И уж ничего почти не ела, кусок не лез в горло.
Теперь, когда смерть ее не взяла и она снова у себя дома, Клавдии особенно хотелось жить и быть хозяйкой в доме, матерью детям и хорошей женой Степану, и это было теперь самое главное, а все остальное – мелочи и обойдется.
Клавдия плакала беззвучно, легко, слезы катились по щекам, забегали за уши, и она не вытирала их, только глядела на Степана во все глаза и чувствовала, что она тоже не виновата, что не померла, уж лучше бы доктор на операции легонько задел ножичком чего-нибудь лишнее, и ей бы не больно, и всем ладно, но уж коли не задел доктор и она живая, так пока это самое главное для нее, а все остальное как-нибудь да уладится.
...надо не сразу, не вдруг, чтоб не наделать беды, а как-то постепенно, исподволь, и вот она еще не поправилась, никаких сил для решительных действий не накопила, а уж станет на ноги, тогда...
Клавдия думала, что все это временно, и даже представить не могла, чтобы так было всегда. Как же – ведь она Степану законная жена, и дом ее со Степаном, и ребятишки ее, и сам-то Степан ее.
только вечером, когда, уложив детей и постелив ей на диване, квасу поставив на ночь, даже спички положив у изголовья на всякий случай, ушла Маришка со Степаном в спаленку, которую хранила Клавдия как святыню и посторонних, бывало, не любила туда пускать,– ужаснулась Клавдия, как же это допустила она до такого, не пресекла сразу? И смертельно обиделась, что хотя бы на первое время не догадались они ради нее лечь порознь. Хотя бы порознь все трое.
Совсем уж поправилась Клавдия, на ноги встала, про боль внутри и думать забыла, даже работать нетяжелую работу могла, а все ничего не менялось в доме.
Маришка стала настоящей хозяйкой, все делала Маришка, всем распоряжалась Маришка, иногда только вежливо, как чужую, просила Клавдию:
– Вы бы почистили картошку, Клавдя Михаловна.
– Детей покормили бы...
Да и то, какая она жена Степану? Степан как был молодой да сильный, таким и остался. А она старуха, ведьма, кожа да кости. И уж детишек у нее никогда не будет. Нет, не на что ей надеяться, не на что, и растравлять себя понапрасну не стоит.
Степан любил Маришку, так же нежно и заботливо любил, как прежде ее, и знала Клавдия, это у него крепко – ни силой, ни лаской не перешибешь. Было ей больно это, было обидно, но еще больнее и обиднее были разные пустяки, совсем уж ничего не значащие, например, когда он говорил Маришке те самые нежные слова, которые раньше говорил Клавдии, будто новых не мог придумать, уж если не специально для Маришки, то хотя, чтобы Клавдию не обидеть. Или уж забыл про все с молодой-то!?
у Клавдии от ее угощений ложка опускалась. Вот уж, право, ежели в самом деле считает, что поправляться надо, молчала бы лучше, а не хозяйничала за чужим столом. И чего это они ее откармливают, чего жалеют, ровно не знают, что ей ихняя жалость – серпом по горлу? Или знают– да нарочно?
Эх, не были бы они такими хорошими, особенно она, Маришка... Хоть бы задела чем, обидела бы, накричала, что ли... Уж тогда бы Клавдия дала себе волю, перелилась бы ее обида в гнев и указала бы она грозным своим перстом:
– Вон из моего дома, паскуда!
И Степан не посмел бы вступиться. Молча, давясь слезами, собрала бы Маришка свои тряпки в узелок...
А на деле ласковая была Маришка, ровная, улыбчивая и работящая. И не то, чтобы опасалась прогневить Клавдию, а так, по характеру. На детишек не кричала, не корила без причины. И только на одно не хватало у нее деликатности: чтобы не выказывать при Клавдии своего счастья со Степаном
Проснулась – он рядом лежит. Вот, дождалась, приласкал! – сердце застукало. Но виду не подала, дышала ровно. Однако не затем Степан. прилез, чтобы добрые слова говорить, не затем.
– Что ты, Степа? – она села в постели, отстранила его от себя. – Чего тут позабыл-то? Иди-ка лучше к себе подобру-поздорову. Но Степан не слушал, лез напропалую, насильно и грубо, точно к чужой. Попробовала оттолкнуть его, да куда там, силы в руках никакой не осталось.
– Уходи, – сказала задыхаясь. – Закричу.
– Закричишь! – рассмеялся он. – Уж будто закричишь. Ты же законная мне жена.
Тут ее и взорвало.
– Ах, я тебе законная!? Вона когда вспомнил! Пошел отседа, кобель поганый! – И действительно закричала – дико, пронзительно, по-звериному, как в соседней палате кричала от болей безнадежная умирающая.
Она и чувствовала себя старухой, у которой все позади. Уж в мыслях не было ни бунтовать, ни добиваться того, что принадлежит ей по праву, по закону. Да разве плохо ей жилось, разве обижали ее, обходили в чем? Так нечего и бога гневить! Только иногда поднимался в ней протест: это неправда, неправда! Неправда, что она бабушка, что Степан ее сын, а Маришка сноха, что собственные дети – ее внуки! Это неправда! Ее обманули! Обманули и заставили молчать!
Причем героиня жертвует не только супружескими отношениями, она безропотно отдает свое положение хозяйки дома, статус матери своих детей.
В этом рассказе, как и в ранее прочитанной пьесе Теннесси Уильямса, для меня нет положительных героев, женщины здесь не краше мужчины, вот только если у американского драматурга были представлены твердые характеры,а семейные склоки хоть и были неприятны, но все же как-то более "аристократичны", тут же болото и тлен, "мерзости русской жизни". И пусть я не верю в реалистичность именно такой истории, все же много подобного происходило и происходит, когда смирение и попустительство считается благом, когда взрослые травмируют психику детей, вынужденных принимать участие в таких "гаремах" (автор лишь мельком упоминает тут слезы старшего сына, но в любом случае такая перестановка ролей, когда мама становится вроде бабушки, а в доме другая женщина теперь занимает место живой мамы, попахивает безумием)
Рады, пострелята, что мамка вернулась? – спросил их Степан.
Двое старшеньких испуганно попятились, только трехлетняя Нюрка, исподлобья глядя на мать, ответила звонко:
– Рады, папаня.
И дети росли ничего себе, только вовсе уж отдалились от матери и стали больно смирные, серьезные не по годам да большеглазые, как сироты. Особенно старшенький, Павлушка, очень уж взрослым стал в свои десять лет. Понимала Клавдия, что за нее мальчонка переживает, все помнит, все понимает. Когда не было никого, прижимался Павлушка к ее груди, по-взрослому молча плакал, ласкал ее, и уж тогда отпускала себя Клавдия и, тоже молча, без единого словечка, выплакивала обиды со своим первенцем. Но при Маришке, при Степане и Павлушка был как все.
И звать ее стали Клавдюшкой, как других старух в поселке, – и Степан, и Маришка, и соседи, даже собственные дети. Точно забыли люди, что она жена Степану. Клавдия не обижалась, привыкла. Только иногда Павлушка отчаянно, порывисто прижимался к ней, когда никто не видел, и шептал:
– Мамка, мамка...
Ей уж и этого было довольно, и это боялась она потерять. А младшенькие и вовсе, казалось, забыли, что она мать им, спасибо, Маришку матерью не называли.
Да и какая она мать! Она старуха. Бабушка. Клавдюшка...
Подводя итог, автор выбрал весьма провокационную тему, которая разводит читателя на эмоции, но именно писательского мастерства я тут не особо заметила, герои скорее шаблонные, им не сочувствуешь, а реалии мира вокруг столь смазаны, словно персонажи живут в некой фантастической действительности, где не действуют ни моральные законы социума, ни формальная государственная бюрократия.
76 понравилось
