Soldaten: Protokolle vom Kämpfen, Töten und Sterben

Dieses Buch legt auf einer einzigartigen Quellengrundlage erstmals eine überzeugende Mentalitätsgeschichte des Krieges vor. Auf der Grundlage von 150.000 Seiten Abhörprotokolle deutscher Soldaten in britischer und amerikanischer Gefangenschaft wird das Wissen um die Mentalität der Soldaten auf eine völlig neue Basis gestellt. In eigens eingerichteten Lagern wurden Kriegsgefangene aller Waffengattungen und Ränge heimlich abgehört. Sie sprachen über militärische Geheimnisse, über ihre Sicht auf di...

Жанры

Рейтинг LiveLib

3,9

19 оценок

5
37%
4
42%
3
5%
2
11%
1
5%

Ваша оценка

Прочитали 26Хотят прочитать 230

Рецензии

Tin-tinka17 июля 2023 г.
Психология войны
...можно было бы перестать каждый раз, когда государства принимают решения вести войну, демонстрировать показное потрясение по поводу того, что при этом будут совершаться преступления и насилие в отношении гражданских лиц. Они будут, потому что относительные рамки «войны» требуют действий...в которых насилия не может не быть или оно не может быть полностью ограждено и ограничено
Поначалу кажется, что данная книга похожа на Николас Старгардт - Мобилизованная нация. Германия 1939–1945 , тут тоже в центре внимания мнение немцев о том, что происходило с ними во время Второй Мировой войны. Но есть несколько принципиальных отличий: во-первых, повествование более сжато, узконаправленно, нет панорамности происходящего, нет историй жизни из тыла, анализа происходящего с мирными жителями, приведены лишь мнения военных, которые попали в плен и чьи разговоры записывали американские и британские спец. службы. Во-вторых, тут большое внимание уделяется психологии, для меня особый интерес был в освещении прошлого социальным психологом Харальдом Вельцером, его выводы о том, почему именно так вели себя нацисты и отличается ли их поведение от действий других солдат того времени или последующих войн.
Стоит обратить внимание читателей на то, что прямой речи военных тут весьма немного, это именно выжимка и авторы цитируют речи солдат скорее для иллюстрации своих выводов.

Интересно, что оба спорщика в отношении военной эффективности прилагают один и тот же масштаб. Эффективность означает прежде всего храбрость, которая, в свою очередь, измеряется количеством потерь.
От руководства и правил часто можно дистанцироваться, а от окружающей действительности — гораздо в меньшей степени.
На войне протестанты вели себя точно так же, как и католики, нацисты — как противники нацизма, пруссаки — как австрийцы, люди с высшим образованием — как не имеющие его. В связи с этим фактом подходы с точки зрения целенаправленности для объяснения, например, национал-социалистических преступлений, видятся с еще большим скепсисом, чем это было и без того установлено.
С нашей точки зрения, смещение относительных рамок с гражданского состояния в состояние войны является решающим фактором, более важным, чем все мировоззрение, предрасположенность и идеологизация. Они важны лишь для того, что солдаты считали вероятным, справедливым, раздражающим или возмутительным, а не для того, что они делали. Война формирует взаимосвязь событий и действий, в которых люди делают то, что они в других условиях никогда бы не сделали.
Солдаты на войне решают свои задачи применением насилия, и это единственное, чем их деятельность системно отличается от деятельности рабочих, служащих и чиновников. И она дает результаты, отличные от гражданской деятельности: убитых и разрушения.
Если культурные и социальные ситуации допускают появление насилия целесообразным, оно будет применяться буквально всеми лицами: мужчинами и женщинами, образованными и неграмотными, католиками, протестантами и мусульманами. Применение насилия — конструктивное социальное действие — действующий или действующая с помощью его достигают целей и создают положение вещей: принуждают других исполнять их волю, отличают принадлежащих от исключенных, образуют власть, присваивают собственность подчиненных. Насилие, несомненно, является деструктивным для жертв, но только для них.
Тех, кто не первый раз читает о войне, книга вряд ли сможет удивить чем-то новым, хотя меня, например, не перестают поражать те зверства, которые творили фашисты, их восприятие убийств мирных жителей как нечто само собой разумеющееся, даже более того, словно бойцы играют в некую игру а-ля Counter-Strike и уничтожать «людишек» - это азартно и весело (особенно это относится к летчикам Люфтваффе - когда я читала в советских книгах о том, что летчики улыбались, расстреливая колонны беженцев, я думала - это преувеличение, но тут авторы приводят весьма однозначные цитаты).

БОЙМЕР: А потом было просто нечто прекрасное. На обратном пути на своем 111-м мы сделали замечательную штуку. Тогда у нас впереди была установлена 20-мм пушка. И мы на бреющем пошли над улицами, когда нам навстречу ехали машины, мы включали прожектор, они думали, что им навстречу едет машина. Тогда мы по ним били из пушки. Так мы попали во многих. Это было прекрасно, удовольствие просто огромное.
Дай вспомнить, да, я думаю, там перед ним еще был большой дом: все это разнесло вокруг, куры разлетелись, барак загорелся, дорогой мой, я тогда, кажется, даже рассмеялся
ХАЙЛЬ: А зачем вы их сбивали?
ДОКК: Все, что оказывалось у нас перед стволом — мы сбивали. Один раз мы сбили — все в нем была крупная дичь — 17 человек: четыре члена экипажа и 14 пассажиров, летели из Лиссабона. Там был знаменитый английский киноактер-Лесли Ховард. Английское радио объявило об этом в тот вечер. Это были классные летчики, понимаешь, эти транспортники, дорогой ты мой человек! Они поставили на голову своих 14 пассажиров. Ты понял! Они, должно быть, все висели под потолком! (Смеется.) Они летели на высоте 3200 метров. Вот собака бешеная! Вместо того чтобы продолжать лететь прямо, когда он нас заметил, он начал кувыркаться. Но тогда мы его и достали, ты понял, и наваляли ему как следует. Ты понял! Бог ты мой! Хотел от нас уйти на скорости. Потом стал закладывать виражи. Ты понял? Потом один сел ему на хвост, а затем — другой. А потом мы спокойно и по-деловому нажали на кнопку. (Смеется.)
ХАЙЛЬ: И он упал вниз?
ДОКК: Понятное дело.
ХАЙЛЬ: А те выпрыгнули?
ДОКК: Не, их всех убило
Причем, не только на восточном фронте было подобное, в Европе тоже хватало жестокости, особенно, если граждане действовали не так, как ожидали нацисты, сопротивлялись или если где-то действовало подполье, что становилось достаточной причиной для уничтожения всех подозреваемых, включая детей и женщин.

Дивизия СС «Мертвая голова» была тем соединением, которое во время кампании во Франции совершило большинство военных преступлений. К ним, наряду с убийством 121 британского военнопленного под Ле-Парадиз, относятся также некоторые массовые экзекуции над чернокожими солдатами колониальных войск. Очевидно, что общая практика в дивизии — не брать чернокожих в плен, является, между тем, новостью для исследования
ФИБИГ: Майор Рудольф Бек по своей службе во Франции знает, как там хозяйничали СС. Он знает несколько случаев, о которых он, естественно, ничего не говорил. Мне рассказывали, что эсэсовцы заперли французов — женщин и детей, в церкви, а потом церковь подожгли. Я думал, что все это — трюки пропаганды, но майор Бек мне сказал: «Нет, это верно. Я знаю, что они это сделали»
Фибиг ведет здесь речь о бойне в Орадуре, где рота дивизии «Дас Рейх» уничтожила 642 человека: мужчин, женщин и детей.
очевидно, о событиях в южно-французском местечке Туль, где дивизия СС «Дас Рейх» повесила 99 человек, после того как обнаружила 69 солдат Вермахта, убитых бойцами Сопротивления. Здесь также применяется топос «мести», который используется для обоснования совершенных самим преступлений и зверств тоже в контексте других насильственных действий. Наряду с этим представляет интерес преувеличение фактического числа жертв — типичное средство сделать историю еще более захватывающей. Это показывает также, что разговорами такого рода и числами можно хвастаться — это повествовательная эстетика насилия
Причин для убийства, как уже упоминалось во многих местах этой книги, было много:
ЦОТЛЁТЕРЕР: Я застрелил сзади француза. Он ехал на велосипеде.
ВЕБЕР: С близи?
ЦОТЛЁТЕРЕР: Да.
ХОЙЗЕР: Он хотел тебя взять в плен?
ЦОТЛЁТЕРЕР: Чепуха. Мне нужен был велосипед.
Опять же, на волне темы «красноармейцы-насильники» было интересно узнать, а как вели себя немецкие захватчики на советских территориях, в книге будет рассказ и об этом. Хотя авторы не исследовали подробно эту тему (в том числе потому, что спец. службы, которые записывали разговоры солдат, больше интересовались вопросами оружия, военными тайнами, а не разговорами «про баб»), все же я отметила неизвестный мне ранее факт, что, желая уменьшить количество венерических заболеваний, немцы организовывали на оккупированных территории бордели, где женщина принимала по 14-15 человек в час и таких «работниц» приходилось менять каждые пару дней.

ВАЛЛУС: В Варшаве наши солдаты стояли в очереди перед входной дверью.
В Радоме первое помещение было набито битком, а люди с грузовиков стояли снаружи. Каждая женщина обслуживала в час 14–15 мужчин. Они там меняли женщин каждые два дня
МЮЛЛЕР: Они ремонтировали дороги — чертовски красивые девушки! Мы проезжали, просто затаскивали их в легковушку, прямо там раскладывали, а потом снова выталкивали. Ты бы слышал, как они ругались!
И вдруг речь заходит о спонтанных изнасилованиях женщин, выполняющих подневольные работы. Ефрейтор рассказывает это, словно расхожий анекдот, и продолжает дальше описывать свое путешествие.
Практика убивать еврейских женщин после половых сношений, чтобы солдаты не подвергались опасности обвинения в «расовом позоре», представляется здесь как самое понятное в мире, точно так же как и рассказ Миньё, что он открыто использовал еврейскую жертву. Андрей Ангрик в своей работе о немецкой оккупационной политике в Советском Союзе обвиняет офицеров айнзацкоманды SklOa, что они насиловали захваченных еврейских женщин до бессознательного состояния жертв. Впрочем, Бернд Грейнер описывает такое же положение дел во время войны во Вьетнаме
Действительно, венерические заболевания были чрезвычайно распространены среди немецких военнослужащих. В таких городах, как Минск и Рига, были устроены так называемые санитарные помещения, где должны были проверять солдат после проведенных половых актов, чтобы предотвратить возможную инфекцию.
Одно лишь обстоятельство, что такие учреждения существовали и образовывали собственную администрацию вокруг венерических заболеваний, дает некоторую информацию о распространенности сексуальных действий и об их коммуникации. Тогда, за исключением уголовно наказуемого «расового позора», то есть сексуальных отношений с еврейками, они не представляли собой особого секрета. В результате некоторые солдаты хвастались и частотой своих инфекционных заболеваний
ШУЛЬТКА: Что сейчас происходит — не лезет ни в какие рамки. Вот, например, парашютисты ворвались в дом к итальянцам, убили двух мужчин. Там было двое мужчин, двое отцов, у одного из них было две дочери. Потом изнасиловали обеих дочерей, просто затерзали, а потом — пристрелили.
В данном произведении много рассказывается про «рамки» войны: то допустимое поведение, которые воспринимается как норма, послушание командованию и действия с оглядкой на коллектив, когда одобрение группы значит больше, чем идеология.

для основополагающей ориентации солдат Вермахта, то есть для восприятия и интерпретации ими происходящего, решающее значение имели военная система ценностей и ближайшее социальное окружение. Идеология, происхождение, образование, возраст, воинское звание и род войск в это основополагающее определение вносили мало изменений.
Социальный ближний мир — это то, что принуждает солдата к определенным действиям. Абстрактные понятия, вроде «мирового еврейского заговора», «большевистских недочеловеков», а также «национал-социалистическое народное сообщество», играют для них почти незаметную роль. Эти военнослужащие вовсе не являются «борцами за мировоззрение», скорее, в большинстве своем, они вообще аполитичны.
Нечто иное отличает войну от мира, но не одну войну от другой, и это — момент товарищества и чрезвычайно важной роли группы, без учета которой поведение отдельного солдата во время войны совершенно непонятно. Солдаты никогда не действуют одни, даже если они в качестве снайперов или летчиков-истребителей выполняют действие в одиночку. Они — часть группы, которая собирается вместе до и после боя.
Рассматриваются такие мотивы жестокости, как месть, ярость из-за потери товарищей, то бешенство, которое охватывает людей, когда по ним стреляют и они подвергаются опасности быть убитыми, страх и недоверие ко всем, из-за чего лучший способ обезопасить ситуацию - убить любого, кто может потенциально быть врагом.

Только в обстановке, когда ясно, кто противник, а кто — нет, можно целенаправленно действовать, то есть восстановить уверенность. Фатальным образом как раз насилие является средством, с помощью которого проще, быстрее и однозначнее можно добиться этой уверенности в ориентировании. Насилием устраняются все связанные с этим неопределенности.
Представляющая опасность фигура «франтирера», иррегулярного бойца, в мире представлений немецких военных играла выдающуюся роль еще со времен Франко-прусской войны 1870–1871 годов. А в Вермахте была распространенная доктрина подавлять разгорающуюся партизанскую деятельность грубым насилием в зародыше . К фактической опасности, таким образом, добавился еще момент традиции, сделавший «непременную жесткость» в отношении партизан внутренне присущей само собой разумеющейся необходимостью.
Если случилось насилие, то такие обоснования не требуются. Руководительница подвижного медицинского отряда в звании обер-фельдфебеля в Афганистане сформулировала это так: «В бою чувствуется большое бешенство. Времени на размышление там не остается, все это приходит только потом»
«И в безвыходной обстановке, — сообщал начальник американского «отдела регистрации захоронений» Джозеф Шомон, — немцы обычно сражались до конца и отказывались сдаваться. (Потом), когда у них кончались боеприпасы, они бывали уже готовы к сдаче, чтобы просить пощады, но, в связи с тем что американцы из-за такого промедления лишились жизни, наши войска часто убивали немцев»
Сравнивая немецких солдат с японцами и итальянцами, авторы показывают как различия, так и общие моменты. Также было познавательно прочесть о сравнении с американскими солдатами времен Вьетнамской войны или войны в Ираке.

В глазах немецких солдат итальянцы были трусами, русские — презирающими смерть, британцы — жесткими, а американцы — дряблыми. Эта оценка противников и союзников, если не брать во внимание некоторые нюансы, не изменялась и во время войны. Критерии оценки, по существу, сохранялись такими же до 1945 года.
И только с изменением общей обстановки во время войны наблюдались некоторые смещения: когда Красная Армия во второй половине войны все быстрее приближалась к границе Рейха, все чаще подчеркивалась жестокость красноармейцев, а не их храбрость.
Центральным ориентиром итальянских солдат было не государство, не нация и не армия, как подчеркивает Амедео Ости Герацци, так как фашизм развил коррупцию и кумовство до крайнего уровня.
Разговоры итальянских солдат более низкого чина в британском плену тоже показывают, насколько их восприятие войны отличается от немецкого: подбитые самолеты, потопленные корабли, врученные ордена не играли для них какой-либо значительной роли, такой же малой, как честь, храбрость или «отечество». Предметом разговора в большинстве случаев являлись возмутительные недостатки, с которыми сталкиваются люди, находящиеся на высоких должностях.
Таким образом, при всех различиях нельзя не принимать во внимание, что было абсолютно расхожим шаблоном в представлениях о ценности немецких и итальянских солдат. Это необходимо признать и в том, что итальянцы восхищались стойкостью чаще всего не симпатичных им в личном отношении немецких союзников. В отношении захвата Крита один итальянский офицер- подводник сказал следующее: «Это феноменально! Немцы — единственные, кто воюет до конца, даже если их рассекли на мелкие части, они продолжают воевать до тех пор, пока их не уничтожат. Ни мы, итальянцы, ни японцы, а еще меньше — англичане, умеют так воевать»
Правда, маршал Джованни Мессе, находясь в британском плену, не хотел и слышать об общности военных ценностей с немцами. Он считал, что итальянцы совершенно другие и, таким образом, пришел к лестному объяснению военных неудач итальянской армии: «У немцев нет души. Мы великодушны и на самом деле не способны ненавидеть. Наш менталитет таков, и я всегда представлял точку зрения, что мы — не воинственный народ, воинственный народ умеет ненавидеть»
Это — общая отличительная черта насилия на войне: поведение тех, кто определен как «противник». Это не имеет ничего общего с предрассудками, стереотипами или «мировоззрениями». По ту сторону обстоятельства, что от «целевых лиц» якобы исходит опасность, безразлично, какими качествами они обладают, — любой соответствующий признак дает достаточно причин для убийства. Во время вьетнамской войны подозревали даже грудных детей в том, что с их помощью прячут гранаты; во время Второй мировой войны в сомнительных случаях дети тоже считались партизанами, в Ираке — «повстанцами».
В пылу боя приходилось каждый раз снова выгадывать, когда вражеский солдат, которого только что хотели убить, станет военнопленным, жизнь которого должна сохраняться. Эта зона жестокости могла продолжаться от нескольких часов до нескольких дней, когда пленные как бы снова оказывались вовлеченными в боевые действия со своими охранниками. В зависимости от ситуации солдат противника, только что сдавшихся в плен, часто расстреливали на месте. Но это уже нечто отличное от специфики Вермахта и от национал-социалистической войны. Убийство военнопленных — феномен, широко распространенный еще в античные времена, и его порядок небывало вырос в XX веке.
В других многочисленных войнах бывали указания, официальные и полуофициальные: «пленных не брать». И даже тогда, когда такого указания не было, солдатам в бою казалось проще убить вражеского бойца, чем его разоружать, обеспечивать, перевозить и охранять. В донесениях в этом случае говорилось: «убиты при попытке к бегству» или «пленных не взято». Еще во время Первой мировой войны пленных убивали или из-за мести, или из зависти, что сами должны воевать дальше, рисковать жизнью, в то время как пленные будут находиться в безопасности.
Все это встречается в войнах в Корее и Вьетнаме, и можно исходить из того, что в Ираке и Афганистане не было или не продолжает быть по-другому. Ситуативные условия во время войны часто устанавливают другие правила, отличающиеся от положений Женевской конвенции. Часто солдатам кажется нежелательным или чрезмерным обременять себя пленными солдатами противника, то есть от них они просто избавляются. Во время Второй мировой войны этот феномен встречался на всех театрах военных действий, хотя и в различных количествах. Всегда там, где шли ожесточенные бои, число расстрелянных пленных скачкообразно возрастало.
На самом деле расхожая практика американцев не брать пленных в 1944–1945 годах привела к тому, что «большим средством устрашения перед капитуляцией был страх быть убитым или замученным американцами. Позор капитуляции… не мешал японским солдатам капитулировать в безнадежных положениях, если они были убеждены, что не будут убиты и что их не подвергнут пыткам»
К тому же отборные части были склонны, в связи с присущим им культом твердости, чаще убивать пожелавших сдаться солдат противника. 82-я воздушно-десантная дивизия армии США в этом отношении в Нормандии вела себя, не слишком отличаясь от дивизии СС «Гётц фон Берлихинген»
Так что, подводя итог, это весьма тяжелая книга, так как тут много внимания уделяется убийствам, крайне жестокому отношению к людям, а главный вывод - несмотря на специфические черты поведения фашистов, все же в большинстве своем солдаты любой армии переступают ограничения мирного времени и само понятие Война дает им основание так себя вести, поэтому избежать трагедии можно, лишь не начиная боевые действия.
Читать далее
61
931
sparrow_grass19 октября 2014 г.
Вот это вещь! Вот так надо писать научно-популярные книги, вообще на любую тематику. Огромный респект авторам, титанический труд, честная научная работа, без дураков.
Русский перевод явно не дотягивает, хотя все равно позволяет понять значимость этой работы и основные моменты в ней. Впрочем, спасибо издателям и на том, что так оперативно все-таки издали книгу на русском языке. Переводчик очевидно старался, но тут невозможно просто переводить, здесь должны были участвовать высококлассные специалисты в рассматриваемой области, историки, социологи и психологи. Кальковым переводом нереально передать этот труд адекватно. Потом непонятно, в издании указано “перевод с английского”, а оригинал-то все-таки на немецком. Такие вот переводы с перевода вообще странны, если это не опечатка в выходных данных. Кстати, опечаток и просто стилистических ляпов тоже много. Пожалуй, имеет смысл прочитать книгу по крайней мере на английском, а когда подтянется уровень немецкого, то обязательно и в оригинале.
Дальше...
Тема-то для немецкоговорящей аудитории весьма острая. Без сомнения, написана книга для немцев. Очевидно считывается также и вторичная адресация - англичанам, ведь как ни крути, Англия занимает центральное место в этой книге. Как научный работник, которому приходится много читать научной литературы и иногда писать тоже, могу утверждать, что когда чувствуется автор, его позиция, в типично научной, строго выдержанной работе, - это высший пилотаж, это то самое творческое мастерство, от которого мурашки по коже идут. Здесь это есть, - боль авторов за свою историю, за свой народ, - и одновременно беспристрастный, честный, мужественный научный подход. Я уже сказала, что считаю труд титаническим, и это не преувеличение, достаточно прочитать в предисловии об объеме исходного материала - около 150 000 машинописных страниц и посмотреть ссылки в конце книги. Авторы упоминают, что работала целая научная группа, чтобы разобрать такую гору сырого материала, и это неудивительно.
Единственное, что меня немного раздражает в этой книге - это очевидно популистский ее подзаголовок. Конечно, когда в соавторстве такой книги находится социальный психолог, уж он-то не может не понимать, что как минимум половина читателей книги будут именно этим интересоваться - реальными рассказами о боях, страданиях и смерти, в общем, клюковкой. В главе, посвященной массовым убийствам, как раз довольно подробно разбирается так называемый “туризм на места расстрелов”, когда военные и гражданские, не имеющие прямого отношения к проводимым “мероприятиям”, тем не менее приходили, что называется, “позевать”. Что двигало этими людьми? Уж не то же ли самое, что и многими читателями этой книги и других книг, подробно описывающих подобные ужасы? Почему, кстати, люди вообще смотрят/читают фильмы/книги ужастики или всякие кровавые бойни?
Насилие на самом деле никуда не исчезло и из нашей обычной, современной жизни, даже в относительно благополучных западных странах. Оно просто вытеснилось в другие сферы, - те же просмотры фильмов-ужасов и боевиков. Авторы очень хорошо представляют себе внутренний мир своего читателя, ведь настоящий их читатель - их соотечественник, - они последовательно, с примерами, пытаются достучаться до него и поговорить о природе насилия. Совсем недалекие предки авторов и читателей не были инопланетянами или какими-то сверх-чудовищами, они были обычными людьми, и насилие, которое творили они, и которое творилось с ними, - оно не было чем-то таким, что в принципе неприсуще современному обычному человеку. Это очень смелая вещь, кстати, для современной Германии, с их пришибленностью вопросами Второй Мировой и Холокоста. Приведу последний абзац книги целиком.

Если прекратить определять насилие как отклонение, можно больше узнать о нашем обществе и о том, как оно функционирует, чем если продолжать разделять иллюзии общества о самом себе. То есть, если насилие в его различных проявлениях отнести к инвентарю социальных возможностей действия человеческих сообществ выживания, можно увидеть, что они же всегда являются и способами уничтожения. Надежды современности на свою удаленность от насилия иллюзорны. Люди убивают по самым разным причинам. Солдаты убивают потому, что в этом состоит их задача.
Есть вещи в этой книге, которые я читала особенно сильно переживая. Тут, кстати, можно вообще сказать почему я стала читать ее. Меня не интересуют всякие чисто военные вещи, бои там, техника, традиционные для западного общества вопросы по уничтожению евреев тоже лежат вне непосредственных моих забот. Истинную причину, непосредственно побудившую меня купить книгу и как можно быстрее приступить к прочтению мне даже как-то неудобно озвучить… и плюс ко всему, если я просто скажу о ней в двух словах, то рискую быть неправильно понятой. Поэтому придется кое-что еще пояснить о себе, а не о книге. Это будет история из разряда “как я докатилась до жизни такой”, и ее смело можно не читать, а перейти к следующему абзацу, где хочу наконец-то перейти к содержанию книги, если получится. Так вот, как у всякого обычного советского ребенка, мое отношение к войне было связано по большой части с приключениями и подвигами, а также с непоколебимой уверенностью в “нашем правом деле”, и разумеется, что бы там ни было, “наши” - это всегда были наши, а “фашисты” - это были очень плохие какие-то недочеловеки. Разумеется, я смотрела многие наши фильмы, как художественные, так и документальные, в том числе и “обыкновенный фашизм”. (Кстати, в этой книге вы ни в коем случае не встретите этой ошибки, называть Германию фашистской или немцев - фашистами, то удел итальянцев, а это - национал-социализм). Однако, читала про войну я по большей части Константина Симонова и Василя Быкова, а в зрелом возрасте большое влияние на меня оказал Виктор Астафьев. Его “Прокляты и убиты” считаю самой мощной вещью о войне. Потом читала еще Константина Воробьева, кстати, по наводке из Астафьева. Документальной никакой литературы предпочитала не читать, что-то немного иногда дергала из интернета, по мелочи. В общем, представление о войне конечно отрывочное. Про концлагеря только “Сказать жизни Да” Виктора Франкла прочла, и тоже считаю это одной из наиболее стоящих вещей. Я думаю, что не смотря на то, что моя выборка чтения была небольшой и очевидно нерепрезентативной, все это хороший, качественный материал, достойный доверия и хорошо подчиненный моей основной цели, тому, для чего я вообще читаю о войне. Мне важно, конечно, понять историю, особенно нашу историю, важно все время понимать, как могут сейчас играть (и играют) на наших исторических чувствах, но тем не менее часто спрашивала сама себя “Лена, зачем тебе это? Это же война, в этом по определению нет ничего хорошего. Неужели тебе просто так вот любопытно читать про смерть, про убийства?…” Скажем так, мне интересен человек, а человек проявляется в экстремальных ситуациях, и еще, мне очень интересен человек русский. А с недавних пор добавился интерес к немцу и австрийцу. Дело в том, что почти три года живу в Австрии, в славном городе Линце. 20 минут езды на машине до одного из самых страшных лагерей военного времени - Маутхаузен. Линц после войны был разделен на две зоны оккупации - северная от Дуная часть была советской, а южная, собственно центр Линца и промышленная его часть была американской. И хотя об этом почти не говорится, но иногда прорезается, особенно мы сами, русские, говорим об этом. Одна моя знакомая русская замужем за австрийцем, и его бабушка как раз жила на зоне советской оккупации, она ей говорила, что это было очень страшно, кого-то русские убивали, кого-то насиловали. Про убийства и насилие русских полна вся сетка, на любой вкус.
Тут я решила сделать паузу и все-таки перейти, вопреки обещанию, данному ранее, к новому абзацу, так и не начав обсуждения содержания книги. Вот за что люблю Пелевина, так это за пару сильных фраз, способных вытащить меня из (почти) любой депрессии. “Выяснять несуществующие отношения с тенями угасшего мира”… хм, почему-то когда вспоминаешь эту цитату, даже это самое выяснение отношений переходит на какой-то другой уровень, ощущаешь что-то вроде опоры под ногами. Творили ли жуткие насилия бойцы Красной Армии? Многих вещей мы не знаем и знать не можем, стремлюсь исходить в основном из здравого смысла. Я думаю, было всякое. Однако то, что люди в западной Европе не только что-то там думают, а откровенно сравнивают, сомнений вообще нет. И нет для меня вопроса, имеет ли смысл или нет вступать в несуществующие отношения… я должна понимать, и все. Рассуждая логически, с привлечением того минимума фактов, которые имею, следует признать, что поведение наших предков в Европе было иным, нежели поведение американцев. Америка вообще от войны только выиграла и разбогатела, чего им стоило прислать откормленных профессионалов с отличной техникой? Да еще всего-то за год до окончания войны. Разумеется, реальная ситуация не идет ни в какое сравнение с состоянием в рядах Советской Армии, где уже кого только не было. И резонный всегдашний ответ: “а они-то у нас что творили? их никто не звал”. И честно сказать, иногда почва все равно немного начинает уходить из-под ног. Поэтому когда увидела рецензию на книгу у уважаемого metaloleg , сразу поняла, что это именно то, что надо. Вещь объективная и именно с другой стороны, и хорошо, что не для нас написана, лучшего проводника для путешествий в те самые “угасшие миры”, но по ту сторону баррикад, сложно вообразить.
С первой же станицы, как начала читать собственно книгу, сразу осознала, что это нечто гораздо бОльшее, чем ожидала. Это не только про войну, но о природе человека вообще, о немцах, тех и нынешних. Наверное, могу говорить об этой книге еще долго, мне уже вообще все равно, читает ли кто-нибудь эту рецензию или нет, просто это такая мощная вещь, что человек сам себя обкрадывает, если не попытается вникнуть в нее.
Как когда-то Эрик Берн рассматривал наши действия в разных условиях как разные роли в разных играх, что-то подобное подразумевают авторы под “относительными рамками”, только шире. Если продолжать аналогию с ролями, то относительные рамки можно рассмотреть как пьесу вообще, то есть то, что окружает игрока в определенной роли, вся совокупность действа - декорации, сюжет, контекст, предыстория, публика и т.д. Действия, разумеется, как это часто и бывает в драматургии, могут быть включены друг в друга, как матрешки. Например, сейчас я пишу эту рецензию и играю роль резензента в определенном действе, а именно - в интернет-сайте livlelib.ru. Пространство всего того, что в рамках сайта влияет на мои действия - это и есть относительные рамки данной ситуации. То есть, я могу предполагать, что кто-то прочтет эту рецензию, может быть даже до конца, я знаю, что написана она слишком длинно и это уже не совсем хороший формат для большинства читателей, поэтому я ожидаю, что причитавших будет мало, прокомментировавших, по крайней мере, в тему, тоже почти не будет, и т.д. Я могла бы изменить формат, чтобы подстроиться под популярное прочтение или еще как-то иначе подыграть проистекающему действу, ну и т.д. Однако, сейчас я отойду от компьютера и пойду играть роль мамы, а в понедельник я пойду на работу и буду там играть роль научного работника, и т.д. И все это будут разные, но вполне конкретные относительные рамки, уже более широкие, чем те, в которых я пишу эту рецензию. А еще более широко можно рассмотреть мои относительные рамки как гражданина России на данном историческом этапе, ну и т.п. Так же и с солдатами Вермахта - они тоже существуют в своих относительных рамках, как, например, летчик - в рамках своего экипажа, потом в рамках более широких, своих боевых единиц, потом еще более широко - как солдат Вермахта, далее еще шире, как гражданин Германии времен Третьей Рейха, ну и затем, оказавшись в плену у британцев, он находится в относительных рамках пленного, и уже соотносится с относительными рамками более широкими, ему уже приходит в голову соотнести свои действия с тем, как их могут увидеть, скажем, англичане. Да, разумеется, относительные рамки - это не просто совокупность внешних условий, а вся их палитра, этих условий и истории этих условий, переработанная культурой всей общности людей, входящих в те же самые относительные рамки.
Невозможно рассмотреть все относительные рамки, в пространстве которых живут и разговаривают солдаты Вермахта, которых подслушивают британцы и записывают наиболее интересные, с их точки зрения, разговоры своих подопечных. Но авторы попытались описать по крайней мере схематично относительные рамки среднего представителя “арийской рассы” времен господства в Германии национал-социалистов. На мой взгляд, это ОЧЕНЬ ценный материал, это не просто набор исторических данных, но проанализированных так, чтобы понять, как все эти исторические события были пропущены через обыденную культуру обычного немца, солдата того времени.
Читать далее
59
3,4K
metaloleg8 июня 2014 г.

В 2001 году немецкий историк Зёнке Найтцель в лондонском архиве наткнулся на протоколы подслушивания пленных немецких подводников, несколько страниц. Затребовал подобные дела и вскрыл пласт из многих тысяч протоколов подслушивания, которые англичане добросовестно вели, прогоняя пленных - прежде всего подводников и летчиков Люфтваффе - через специально оборудованные камеры. Несмотря на требования секретности при попадании в плен, военным, как правило чудом избёжавшим смерти пару дней назад, требовалось выговориться, и они увлеченно болтали с себе подобными о строевой жизни, технике, карьере и прочим военным темам, из которых англичане особо старались выуживать сведенья о технических новинках, новых приборах или испытаниях новых самолетов, слухи про "оружие возмездия" и прочее. Чуть позже историк нашел точно такие же архивы в американском архиве, где большее внимание уделялось солдатам из пехоты, в том числе воевавшим на Восточном фронте, а потом взятым в плен на Западе. Чуть позже к работе присоединился немецкий психолог и социопсихолог Харальд Вельцер, очень обрадовавшийся подобному источнику знаний - ведь когда солдаты разговаривали друг с другом в лагерях, то это происходило ненамеренно, никто не представлял, что эта болтовня станет источником, и главное - еще никто не знал, чем кончится война и что вскроется по ее итогам, чистый срез переживаний и взглядов, не замутненный послезнанием.
Десять лет работы анализа протоколов, порядка 150 тысяч страниц в двух архивов. С научной точки зрения итогом работы стала книга авторов и главы исследовательской группы доктора Христиана Гадеуса Der Führer war wieder viel zu human, viel zu gefühlvoll , а отдельно авторы написали рецензируемое полу-историческое, полу-психологическое исследование ставшее лучшей западной книгой о Второй Мировой, что я прочитал, наверное, за последние пять лет. У нас условия для исторической работы подобного объема пока в принципе невозможны.
Местами это очень страшная книга, о том как миллионы одетых в фельдграу клерков, фермеров, рабочих, студентов получили право на "шанс безнаказанной бесчеловечности", и с увлечением рассказывали о расстреле пленных, изнасиловании женщин, бесчеловечных расправах над мирными жителями и не где-то в землях восточных варваров, русских или поляков, а прямо на якобы "цивилизованных" землях Франции или Бельгии. "Мы из пулемета прошлись по тридцати бельгийским бабам. Они хотели напасть на немецкий продовольственный склад. Но их живо разогнали - И что, они разбежались? - Нет всех завалили". Такая хладнокровность с десятком оправданий, сводимых воедино к "война все спишет". Там были и убежденные нацисты, и совершенно аполитичные люди все с разными изначальными социальными корнями, но дружно перемолотые в составе многомиллионной армии, иногда пропагандой, иногда озлоблением за потерю друзей, но чаще всего коллективным "делай как я", ведь обезличивание от гражданской жизни быстро заменяется в рамках ставшей родной роты или эскадрильи.
Книга поделена на главы, в которых война предстает в человеческой психике как удовольствие, охота, стрельба за компанию, вера в победу и фюрера и прочее, прочее. Конечно, у немцев свои исторические комплексы, потому примерно на половине материала просвечивает тема Холокоста, наверное лучше всего высвечивающая обесчеловеченье в ходе конфликта, когда немцы даже не из айнзац-команды ходили в ближайший карьер как на экскурсию посмотреть как стреляют несчастных евреев, а многие даже находят занимательным присоединиться к экзекуциям из скуки ради. С таким размахом, что командование даже пытается ограничить подобных добровольных помощников, но для солдат Вермахта, особенно воевавших на Восточном фронте, масштаб геноцида не был откровением. Увы, но о подобном в отношении русских или поляков в книге приведено куда как меньше. и уж совершенно диким в общем массиве моря жестокости выглядят признания одного немецкого железнодорожника, помогшего укрыться и уехать в Швейцарию двум евреям - исследователи подчеркнули, что это единственный найденный ими подобный случай.
С точки зрения чисто военной истории книга подкидывает много занимательных фактов, об отношении немцев к своим союзникам и противникам, к наградам и прочим знакам отличия, к военным ценностям с традиционными немецким содержанием вкладываемыми в "дисциплину", "мужество" и прочие важные на войне понятия. Скажем, понятие "война до последнего патрона" у моряков Кригсмарине выглядело как простая техническая невозможность оказывать сопротивление, тогда как у пехотинцев это был извечно спорный вопрос о пределах сопротивления перед лицом неизбежной гибели или плена, причем при затягивании шансы на плен уменьшались - они по себе знали, что ожесточенность порождает только ответную реакцию, и пленных просто расстреляют на месте мстя за смерть или ранение товарищей.
В целом - мои основательные рекомендации. У нас нет таких книг, построенных на стыке истории и психологии, о поведении человека на войне.
Читать далее
41
2,3K

Все рецензии

Цитаты

Tin-tinka17 июля 2023 г.
Но как раз в преступлениях Вермахта проявлялось то, что сознание участия в преступлении не давало достаточного мотива для того, чтобы его не совершать. Есть целое множество социальных или практических причин продолжать преступление и тогда, когда на самом деле видно, что граница уже перейдена, и точно так же есть множество социальных и личностных стратегий для снижения возникающего при этом когнитивного диссонанса.
6
221
Tin-tinka17 июля 2023 г.
То, что снаружи кажется цинизмом (и в средствах массовой информации так и было прокомментировано), является не чем иным, как профессиональным подтверждением, что была проделана хорошая работа. И это взаимное подтверждение еще раз демонстрирует, что в оптике солдат на самом деле речь шла о целях, которые законным образом были обстреляны. Убитые другой стороны почти всегда рассматриваются как боевики, партизаны, террористы или повстанцы. Это подтверждающее само себя определение можно встретить во Вьетнаме в распространенном среди американских солдат правиле: «Если он мертв и это — вьетнамец, то это — вьетконговец», точно так же, как в обосновании убийства женщин и детей солдатами Вермахта как «партизан».
Читать далее
6
185
Tin-tinka17 июля 2023 г.
Большинство жертв все же унес не Холокост, а насилие войны. И с тех пор все войны показывают, что неуместно возмущаться и удивляться тому, что люди умирают, что их убивают и калечат, когда идет война. На то она и война.
6
98