Творчество Е. Замятина: Проблемы поэтики

— Слушается дело по обвинению гражданина Замятина Евгения Ивановича в литературной деятельности, не совместимой со статусом добропорядочного писателя. Вы признаёте себя виновным? — Признаю. Я математик, кораблестроитель и, как следует из перечисленного, еретик. — То есть вы сознательно отказывались воспевать действительность в её неприкосновенной скуке? — Я пытался её искривить. Посмотреть на неё под углом. Иногда вывернуть наизнанку. — И вместо отчётливой морали — парадоксы? — Вместо плоской прямой — асимптота. — Вместо узнаваемого быта — гротеск, орнаментальная проза и чёрт знает, что ещё? — Чёрт знает что ещё это, прошу заметить, исключительно в рамках синтетизма и неомифологизма. — Присяжные заседатели-критики, ваш вердикт? — Еретик! Приговор окончательный и, к счастью для русской литературы, обжалованию не подлежит.

Что меня всегда бесило в школьных уроках литературы? Дурацкая манера искать отсылки. Сидишь, гадаешь: стул здесь просто стул или символ упадка дворянства? А чай вот пьют это вообще к какому коромыслу? Ну и любимые занавески, куда же без них. Но, а ведь без «синдрома филолога» тут правда никуда, потому что Замятин, еретик эдакий, действительно зашифровал всё, что мог.

Особенно досталось Библии.

Доцент филологического факультета МГУ Наталья Кольцова и, судя по всему, человек, который знает о Замятине если не всё, то точно больше, чем сам Замятин знал о себе, берёт быка за рога с первой главы. Бык этот: раннее творчество. И, как оказалось, тот самый случай, когда «раннее» не значит «незрелое», а значит уже с «интегральными образами».

Что мы имеем? Анфима Барыбу из «Уездного». Казалось бы, персонаж максимально неприглядный: скудоумный, звероватый, с каменной бабой вместо души. Но тут из шляпы за уши достаем библейскую притчу о блудном сыне. И вот уже Барыба не провинциальный уродец, а блудный сын. Отец гонит сына вон, и это восстановление справедливости. А ведь действительно, считывается. Пока читаешь просто как историю про то, как один прегадкий тип стал урядником, как-то не задумываешься, что тебе параллельно в подкорку закладывают анти-житие. А Кольцова задумалась. И мне теперь тоже придётся.

Дальше больше. Оказывается, у Замятина вообще всё шито не простыми нитками, а библейскими. Не то чтобы я не подозревала, что русские классики любят перебирать Священное Писание, как чётки. Но чтобы в «Уездном» и вдруг Повесть о Горе-Злосчастии, и житийная традиция, и заповеди «не убий» с «не укради», которые Барыба нарушает одну за другой... И книга попутно объясняет, что и тело-то у Барыбы заросло, а душа так и осталась каменной бабой в самом что ни на есть прямом, языческом смысле.

Но главные открытия меня ждали, конечно, в главах, посвященных роману «Мы». До книги Кольцовой я воспринимала буквенно-цифровые имена героев как часть футуристического антуража, способ обезличивания человека в Едином Государстве. Да, Д‑503, О‑90, I‑330, звучит технологично и холодно. Но оказалось, что за этим шифром скрывается не нумерация, а сложная система символов, которая работает сразу на нескольких уровнях.

Самый очевидный пласт, который подробно разбирает автор, это отсылки к английскому языку. Имя главного героя, Д‑503, начинается с буквы D. Исследователи, на которых ссылается Кольцова, проводят параллель с английским словом «dust» - пыль и прах. И он не строитель Интеграла, а самый настоящий Адам. И это работает на контрасте: в начале романа Д верный винтик в машине государства, но по мере развития сюжета он обретает душу, начинает рефлексировать, и в этом «падении» из «рая» арифметики он как раз и возвращается к чему-то человеческому и земному.

Еще интереснее история с героиней I‑330. Ее «I» это, конечно, английское «я». И это уже удар по идеологии государства, где «я» источник всех зол и ересей. И получается, что I‑330 не просто женщина, соблазнившая Д, а воплощенная индивидуальность, бунт и само желание быть собой. Выходит, что вся система персонажей завязана на этом противопоставлении: «МЫ» (государство, порядок, энтропия) против «I» (личность, хаос, революция). Но и это не всё. I это ещё и первая буква слова «imaginary» (мнимый), и корень квадратный из минус единицы в математике. Она, получается, не только иррациональная величина, нарушающая всю стройную математику Единого Государства, но ещё и (тут я просто умерла от сюжетного поворота), воплощение Прометея, так как мифология в произведениях Замятина тоже играет немаловажную роль.

Поэт R‑13, чьи «негрские губы» и «обезьянья ловкость» сразу выдают в нем маргинала в мире «правильных» нумеров, тоже получил свою расшифровку. Первая буква его имени отзеркаленное «Я». То есть он обратная сторона той же медали, еще одно воплощение индивидуальности. А ещё интересно, что так в романе Замятин отдал дань Пушкину.

Даже второстепенные персонажи, как выясняется, зашифрованы. S‑4711 с «двоякоизогнутой» фигурой. Латинская S, помимо графического сходства со змеей, отсылает к английским словам «serpent» (змея) и «satan» (сатана). А в системе математических символов, которую герой-математик проецирует на мир, S это знак интеграла, то есть часть того механизма, который должен объединить вселенную. В общем, персонаж собран из всего гадкого, что можно было придумать.

И, наконец, моя любимая О‑90, воплощение замкнутого круга, уютной ограниченности и идеальной женщины для идеального государства, самой природы: женственной, мягкой, круглой, предназначенной для продолжения рода. Но Кольцова подмечает важную деталь: для автора круг не только символ смирения, но и знак природной полноты и естественности. И получается, что О‑90 единственная, кто побеждает систему не бунтом, а силой материнства, тем, что невозможно просчитать и запретить.

А еще книга здорово показывает, что Замятин фигура не изолированная, а вписан в широкий литературный контекст, и контекст этот не только русский.

Оказывается, его английские повести («Островитяне» и «Ловец человеков») удивительно созвучны прозе Дэвида Герберта Лоуренса. И дело не только в том, что оба писали об Англии примерно в одно время. Совпадения глубже: оба видели в английской жизни торжество мертвящей цивилизации над живой жизнью. Оба пользовались сходной цветописью, любили мотив солнца как символа страсти и свободы. И оба, как выясняется, были «еретиками», которые платили за свое инакомыслие изгнанием.

Но главный учитель Замятина, конечно, Гоголь. Тут параллели тянутся через все творчество. Та же любовь к гротеску, развернутой метафоре, уподоблению человека животному или вещи. Те же «интегральные образы», которые прошивают текст насквозь. И та же манера показывать, а не объяснять, добираться до сути через преувеличение и сдвиг. Даже судьбы похожи: оба уехали из России и оба тосковали по ней на чужбине. Интересно и про «английские корни» самого «Мы». Оказывается, у романа есть прямой предок: рассказ Джерома К. Джерома «Новая утопия», написанный аж в 1891 году. Там уже были и номера вместо имен, и серая униформа, и идея математически выверенного счастья. Замятин пошел дальше, но зерно нашел именно там. А еще Свифт, Уэллс, даже отголоски Оскара Уайльда. И выходит, что «англичанин» Замятин, написав самый русский антитоталитарный роман, построил его на фундаменте английской сатирической традиции.

Ну как-то так.

Если честно, после этой книги у меня такое чувство, будто я смотрела на Замятина в телескоп, а тут вдруг дали микроскоп. Огромное количество информации, вплоть до объяснения смысла самой одежды, которую герои носили. И невозможно после этого воспринимать это как историю про плохое государство и хороших бунтарей. Потому что там, где я видела любовный треугольник, оказалась битва пифагорейского космоса с иррациональными числами. И даже не знаю теперь, радоваться или пугаться.

С одной стороны, обидно. Столько лет читала «Мы» и видела только то, что на поверхности: антиутопия, стеклянные стены, бунт личности. Да, умно, да, страшно, да, пророчески. Но чтобы вот так с именами, математическими символами, библейскими подтекстами, с перекличками с Гоголем и Лоуренсом... Это же совсем другой уровень понимания получается.

С другой стороны, хорошо, что такие книги вообще существуют. Которые не пересказывают содержание и не пичкают цитатами из критиков, а реально показывают, как текст устроен изнутри, где какие ниточки тянутся, куда какие узелки завязаны, но убийца не дворецкий.

И Замятин это не просто «тот самый писатель, который написал антиутопию». А человек, который строил свою прозу как математик, думал как философ, видел как художник и при этом оставался очень русским, очень печальным и очень тоскующим по какой-то настоящей, живой, не стеклянной жизни.

В общем, я в полном восторге и теперь буду знать, чем заняться на пенсии. Перечитывать всего Замятина, но уже с книгой Кольцовой под боком. Потому что одной, без подсказок, тут явно не разобраться. И это мы еще не разбирали сходства с пифагорейской школой...