
Собрание сочинений в 5 томах. Том 1: Рассказы и повести 1960-1970-х годов; Зона.
Сергей Довлатов
4,3
(69)
Это бета-версия LiveLib. Сейчас доступна часть функций, остальные из основной версии будут добавляться постепенно.

Ваша оценка
Ваша оценка
На сей момент пятитомное собрание сочинений Довлатова считается наиболее всеобъемлющим и традиционным, без самодеятельности и экспериментальной жилки: в нём упор делается на сами произведения писателя, скромно предпочитающего называть себя рассказчиком, нежели на обзоры, рецензии и комментарии (хотя и им уделяется отдельное количество листов).
В первый том вошли рассказы и повести шестидесятых-семидесятых годов (судя по всему, не попавшие во многие другие сборники), «Зона. Записки надзирателя», статья профессора Игоря Сухих «Голос» из журнала «Звезда», ворох примечаний (не очень удобно вынесенных в конец книги, без пометок внутри текстов) и составительских стенаний, но обо всём по порядку.
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Краткий экскурс в компликацию издательских стратегий посвящается тому, сколько было напечатано антологий у виновника торжества, в чём их концепции, чем отличается актуальная версия и какие сторонние материалы вообще не были допущены к печати, но существуют ради вероятности представления о полном Довлатове, если у кого возникнет такое желание. Кстати, в нынешней кондиции, согласно обещаниям редактора, максимально соблюдена хронологическая очерёдность по написанию, а не изданию рукописей, что стало возможно как благодаря исследователям, так и при содействии ближнего окружения Сергея Донатовича.
ГОЛОС (статья)
Состоит из шести главок. В первой поднимается вопрос истинного предназначения литератора и его ремесла, а также взаимосвязь этики и эстетики; вдобавок устами чеховских персонажей провозглашается обрывчатый манифест словесному труженичеству, трансформирующему мировоззрение обывателей. Во второй проводится грань между образом автора на полосах его творений и им самим в обыденности: вдоволь ли совпадений между тобой в писательстве и за его пределами? Вы — одно целое? В третьей рассматривается стиль довлатовской прозы, сводящей к минимуму пейзажи и эскизы неодушевлённых предметов, чтобы сосредоточиться на портретах и характерах в анекдотических декорациях. Четвёртая является линейным размышлением о «тенях объективных предшественников» в «Зоне»; о пребывании в казённом вакууме и более щадящих газетно-литературных прериях; об искушении войти в извечную круговую поруку предательства таланта ради дивидендов. Пятая — про то, как легко дышится в изгнании и как виртуозная сатира с последовательным фиксированием чужой речи отождествляет взгляд на реальность. Шестая подводит неутешительные итоги о том, что жизнь скоротечна, справедливость торжествует, когда уже не столь необходима, а в трепетной привязанности к отчизне хочется признаться, лишь потеряв её.
ИЗ СБОРНИКА «ДЕМАРШ ЭНТУЗИАСТОВ»
Предваряет плоды ранних лет вступительная часть в комментариях. Из неё мы вычисляем, когда, кому и в каком формате пришла идея карманного томика, куда втиснулись шесть новелл, а плюсом погружаемся в перипетии долгого шествия замысла к окончательному вердикту.
ХОЧУ БЫТЬ СИЛЬНЫМ
Выпускник метмаха ЛГУ Егоров, завидуя петербургской элите, переживает несколько презабавных встреч, в которых либо проигрывает оппоненту в допросе или поединке, либо сталкивается с общественным осуждением из-за игнорирования творчества Франка Кафки, либо собирает информацию о судьбах одноклассников. Кольцевая композиция фабулы приводит его к Александринскому (Пушкинскому) театру, где иллюзии терпят крах, а внезапное осознание индивидуальной значимости становится определяющей константой. Хорошая иллюстрация убеждения, что бытие есть зеркало, отражающее наше отношение к нему.
БЛЮЗ ДЛЯ НАТЭЛЛЫ
Отличная трагикомедия с грузинским колоритом, иронизирующая над «мыльной оперой» и вестернами, об амурном квадрате с одним забытым углом, девичьей неприступности, маскулинной настойчивости и триумфе дружбы над ревностью. Позже соратник, поэт Наум Сагаловский, выдаст сердечное, пышущее ностальгией и шутливыми пинками стихотворение «Блюз для Сергея», выудив из оригинала некоторые строки и вставив промеж собственных дополнений. Его можно найти в свободном доступе на просторах интернета; тут же приведён крохотный отрывок в пару строф.
ЭМИГРАНТЫ
Премило начинающийся, но тривиально сходящий в кювет этюд о товарищах, с бодуна не разобравшихся где находятся и спутавших родину с зарубежьем. Флёр просыпающегося Петербурга, постоянный акцент на проделках солнечных бликов и лёгкое подтрунивание над похмельными глупостями в плане причудливости и метафоричности повествования еле-еле, но всё же компенсируют плавный спуск на тормоза.
ПОБЕДИТЕЛИ
Проходная зарисовка о ленивых борцах, пропитанная настроением профессионального выгорания, отказа от спорта и, как антоним, прельщения мгновенными компромиссами в непригодных для состязаний условиях. Игра слов в именах и разбросанная крупинками по хронометражу насмешливость скрашивают размеренный ход событий; в остальном же имеющийся потенциал растрачивается скуповато.
ЧИРКОВ И БЕРЕНДЕЕВ
Пьяноватая и залихватская фантасмагория о докучливом молодом родственнике, приехавшем погостить к дяде-полковнику в отставке, чья неприветливость способна вмиг самоустраниться перед лицом грядущего алкогольного приключения. Гигантская хохма просачивается как в деталях уклада, так и в диалогах с подтруниваниями, дабы потом обернуться приятно-абсурдным трипом с отрезвляюще логичной развязкой.
КОГДА-ТО МЫ ЖИЛИ В ГОРАХ
Занятный репортаж одного кавказского застолья с парой разудалых флэшбеков, по цельности и яркости уступающий тому же «Блюзу для Натэллы». Появившись в журнале «Крокодил», байка вызвала громкий скандал: возмущённые армяне присылали тысячи обращений в редакцию, сетуя на неверное изображение их земляков и обычаев, а всем причастным пришлось принести извинения.
На этой прекрасной ноте «Демарш энтузиастов» отчаливает в прошлое.
ИНАЯ ЖИЗНЬ
Сентиментальная повесть в жанре «философской ахинеи», раскритикованная современниками С. Д., отчего тот и сам не опроверг, что не шибко мастеровит на данном поприще. Нелинейный тур в парижскую командировку филолога Краснопёрова оборачивается рядом знакомств с коллегами, артистами и даже партийной совестью. Обольщение заграницей борется с преданностью «совковой» системе мышления, фантазия — с адекватностью, тоска — с порывами души.
ОСЛИК ДОЛЖЕН БЫТЬ ХУДЫМ
Если в «Иной жизни» гражданин СССР никак не старался освоиться вдали от дома, то теперь американского разведчика заносит в Россию-матушку по сверхсекретному спецзаданию, что влечёт за собой удивительную приспособляемость и постепенную перестройку приоритетов. Уморительная шпионская сказка, разбавленная песенками и рефлексией.
ДОРОГА В НОВУЮ КВАРТИРУ
Одна женщина, трое мужчин, один переезд, три страницы личного дневника и терпкая, проникновенная грусть по покинутым местам и несбыточным надеждам. Точно выписанные столкновения нравов и свидания, вальяжно и возвышенно искажающиеся в грёзах из-под пера театральной гримёрши, пробующей перетерпеть одиночество в компании повседневных кавалеров и придать своему бытованию обаятельную окраску. Наконец, само бытование, транслируемое в сдержанной гармонии вещей, столь безмолвно и покорно наблюдающих за суетой людских тел.
РОЛЬ
Старший библиограф и уставшая стюардесса, выпроводив назойливого приятеля, приглашают в гости взбалмошную подругу из артистической прослойки, но праздничный «посошок» наутро всё равно сменяется подавляющей серостью будней. Довольно нескладный и меланхоличный очерк о нехватке человеческой близости и разности влияния актёрского перевоплощения на поведение двух непохожих дам.
СОЛДАТЫ НА НЕВСКОМ
Два ефрейтора в увольнительной гуляют по Ленинграду. Бессюжетная, иногда крайне ироничная, удобоваримая сугубо для петербуржцев за счёт локационного узнавания попытка шаржа провинциальных вояк в «северной столице».
Засим повести и рассказы торжественно расстилают красную дорожку для культового довлатовского труда.
ЗОНА
В комментариях дана интереснейшая история создания, завязанная на переписке автора и издателя. Подобная эпистолярная процедура, уже предстающая выдумкой, пронизывает и саму «Зону», сплетая воедино четырнадцать новелл, чьи названия в итоговой сборке как бы «стёрлись», но никуда не делись из архивных источников.
Первое письмо издателю — о муках передачи черновиков через таможенные кордоны и их кропотливом восстановлении, сравнении с Солженицыным и договорных тяжбах с издательствами.
ИНОСТРАНЕЦ
Эстонец Пахапиль-младший, будучи в армии, получает благодарность за заботу о павших бойцах, как когда-то его отец — за то, что на войне ушёл в лес от оккупантов. Вводный фрагмент, бравирующий контрастным параллельным монтажом забоя свиньи и патриотических выпадов подполковника.
Второе письмо издателю — лаконичный автобиографический реверанс, перетекающий в густое и мрачное (но с присущей щепотью оптимизма) умозаключение о том, как меняется ценностная шкала в колониях, вынуждая ломаться или выживать.
ЧУДО МИ-6
Пока нашкодивший пилот Мищук в заточении стремится скостить срок, верный кент Дима Маркони устраивает ему сюрприз. Трогательный кейс о настоящей дружбе и неумолимости рока, вносящего коррективы.
Третье письмо издателю — про то, как под воздействием защитной реакции раздваивающееся восприятие ограждает от пагубы травмирующих инцидентов.
ГОЛОС
Борис Алиханов (альтер-эго Сергея) назначается контролёром новогодней пьянки на лагпункте, но что-то идёт не так... или очень даже так... Не слишком гремучая на вид, но до чёртиков непредсказуемая смесь из потешных водочных возлияний, ночных соблазнов и трипов памяти, вдруг открывающих искомые ресурсы дарования.
Четвёртое письмо издателю — рациональные полёты мысли, цитаты и выводы о полярных путях революционера, моралиста и художника; о нужности банальных истин; о величии духа над телесной могучестью; об адаптивности в тех или иных обстоятельствах, а потому напрасности деления всех на положительных и отрицательных индивидов; о лагере как модели советского государства.
МЕДСЕСТРА РАИСА
Между причалившим в казарму инструктором Пахапилем (да-да, тем же самым), героиней из заглавия и алихановским напарником Фиделем организовывается сиюминутный альковный треугольник, ведущий к всплеску недоверия и съезжающий в спонтанную индифферентность. Щекотливая ситуация в мизерном объёме.
Пятое письмо издателю — о сходных чертах и взаимозаменяемости зеков и охранников.
МАРШ ОДИНОКИХ (ранний вариант — «Купцов и другие»)
Бытописание изоляторных пленников и их «цепных псов» всех мастей, размываясь частыми географическими уточнениями местности (включая прилегающий посёлок), балансирует на эмоциональных качелях, то фокусируясь на радужных перспективах вознамерившегося закрепиться везде Пахапиля, то раскрывая взаимоотношения Алиханова с потомственным вором Купцовым, зудящие речитативом филонящего упрямства и опрометчивых решений. Горьковато-пронзительное и жёсткое славословие бесчинству с морозной и тёмной атмосферой отчаяния посреди необъятного массива зимне-весенней тайги — о том, что принципы преступника порой твёрже и честнее вседозволенности блюстителей закона, а тайное равенство врагов неоспоримо.
Шестое письмо издателю — радикальный переворот ракурса: пара заметок о США, заплыве на Миссисипи, босяках под ресторанными столиками и спонтанной экзальтации от привалившей сытой участи.
У КОСТРА
На лесоповале гопник Ерохин и прораб Замараев тоскуют по вольным хлебам, но в процессе разговора так и не находят общего языка. Промежуточная миниатюра о доле томления с теми, кто тебе откровенно чужд.
Седьмое письмо издателю — беспрекословный трактат о произвольности добра и зла.
КАПИТАНЫ НА СУШЕ (первая часть)
Капитан Егоров едет в сочинский отпуск, где влюбляется в красавицу Катю, покуда над его головой висит дамоклов меч кармы. Нежная мелодрама и саспенсный триллер в одном флаконе.
Восьмое письмо издателю — разбор значения побочного эффекта свободы для арестантов и эмигрантов.
КАПИТАНЫ НА СУШЕ (вторая часть)
Мечтательная особа Катя Лугина, оставшись с Егоровым, с досадой переносит бремя брака и барачной стужи, а её избранник обеспечивает комфорт подчас весьма странными и жестокими методами. Своеобразный микс романтического эскапизма и суровой действительности.
Девятое письмо издателю — хвалебная ода выразительности и несокрушимости лагерного диалекта.
КАПИТАНЫ НА СУШЕ (третья часть, заключительная)
Волнения по поводу некой операции Катерине расшатывают нервы Егорова, но хэппи-энд не заставляет ждать. Наглядная демонстрация мужской ранимости в крепком союзе, проходящем испытания.
Медсестра в регистратуре напевала:
Подари мне лунный камень,
Талисман моей любви...
Она показалась Егорову некрасивой.
Десятое письмо издателю — про важность застеночных маляв семьям (что с оговорками применяется к ждулям, они же — «заочницы») и святость в этих стенах любых барышень как таковых.
НА ЧТО ЖАЛУЕТЕСЬ, СЕРЖАНТ?
Борису опять не везёт с проверкой на нравственную прочность: в бараке готовится поганка, сулящая хлопоты гораздо большего толка, нежели симуляция болезней на приёме у доктора. Тревожная, хоть и не лишённая толики юмора, диагностика вохровцев и их подчинённых, одичавших собак и их новорожденных щенков, промёрзлой северной земли и её едких щупальцев, простёршихся над людьми и животными.
Одиннадцатое письмо издателю — эпизод под Иоссером о «беспределе» Макееве и учительнице окрестной школы, чьи чувства вспыхнули на расстоянии, и об их единственном мимолётном контакте.
Заключённые пошли. Кто-то из рядов затянул:
...Где ж ты, падла, любовь свою крутишь,
С кем дымишь папироской одной!..
Но его оборвали. Момент побуждал к тишине.
СЛУЧАЙ НА ЗАВОДЕ
Наркоман Бутырин соприкасается со смертью там, где никто не мог вообразить. Скорбно-смиренная эпитафия для холодного трупа по горячим следам.
Двенадцатое письмо издателю — напоминание о лояльности осуждённых к государственному строю, выражающейся в изобразительном и песенном искусстве, в массовом сознании и мифотворчестве.
Я — ПРОВОКАТОР
Новобранец ВОХРы, питающий уважение к капитану Токарю, однажды приглашается на ужин с сидельцами, однако вскоре очень жалеет об этом. Достойная по композиционной и психологической партитуре ретроспекция в истоки службы салаги Бореньки, чья наивность вышла ему боком, и в личностный кризис дяди Лёни, оказавшийся далеко не самой страшной бедой на пути.
Тринадцатое письмо издателю — приписка из четырёх предложений об отправителе подлинников, не располагающая к глубокому анализу.
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Хроника постановки и показа пропагандистского спектакля к шестидесятилетию советской власти, насыщенная как комедийными, так и драматическими элементами вкупе со стихийным катарсисом.
Четырнадцатое письмо издателю — объяснение, почему получилось избежать манипуляций с аудиторией, производимых через смакование всяческой жути.
ПО ПРЯМОЙ
Путешествие на гауптвахту после самоуправной попойки превращается в щемящий путь к себе. Идеальное завершение.
Пятнадцатое письмо издателю — прощание с примесью рассуждений о парадоксальности фатума.
ИТОГ
Проблема конкретно этого пятитомника, как уже затрагивалось, в том, что сноски расположены на задворках, а порядковые номера для них отсутствуют, отчего надо вручную фиксировать причинно-следственные связи, вооружившись карандашом и дуэтом закладок. Сами же пояснения (не беря в расчёт те из них, что взаправду полезны) часто касаются общеизвестных имён и терминов, но могут где-то упускать из виду, например, тюремный жаргон или малопонятные перлы речевого обихода. Непосредственно произведения в разной степени занимательны и замечательны, хотя, коль по существу, не всем им удаётся прыгнуть выше поставленной планки. Но Довлатов, как ни крути, временами до одури неотразим, даже если где-то и видны огрехи его зреющего почерка, курсирующего на территории покамест «зелёной» неопытности. Он словно бы всегда — «свой в доску», родной и неугасаемый. И, наверное, для беззаветной любви этого достаточно.

Сергей Довлатов
4,3
(69)

Что бесит конкретно в этом издании. Речь не о произведениях, а именно о книгах этого собрания сочинений в 5 томах. Сзади есть сноски, примечания. Ну то что они сзади и оттого не очень удобно, ну не так страшно, терпимо. Но, там некоторые слова объясняются, которые ну все, даже не очень образованные люди (которые вряд-ли книги кроме Букваря в руки брали) должны знать. Например, стройбат, доска почета, сельмаг... "Рено" (объясняют, что это известная французская марка автомобилей), и т.д. И имена известных людей, - поясняют, кто такая Эдита Пьеха, например, Эльдар Рязанов, Фидель Кастро и т.д. Как будто читаешь книгу, рассчитанную на слабоумных. И оттого чувствуешь себя немного не в своей тарелке)) Издатели что, всех людей кроме себя самих, считают вот такими недалёкими? Также можно продолжить логическую цепочку, и сделать вывод, что Довлатова читают ущербные люди, которым надо объяснять, что такое "Рено" или "тургеневский Герасим" ("глухонемой дворник из рассказа И.С. Тургенева "Муму" (1852)"
Бесит.

Сергей Довлатов
4,3
(69)


Сергей Довлатов
4,3
(69)

,,Зона,,
Обидно думать, что вся эта мерзость - порождение свободы. Потому что свобода одинаково благосклонна и к дурному, и к хорошему. Под её лучами одинаково быстро расцветают и гладиолусы, и марихуана...

,,Зона,,
-За что сидите?
-Улицу неверно перешёл... С чужим баулом.

,,Зона,,
-Слушай, парень! Я тебе по-дпужески скажу, ВОХРА - это ад!
Тогда я ответил, что ад - это мы сами. Просто этого не замечаем.



















