Энтузиаст, надзиратель, литератор и просто хороший человек Серёжа в пору своего становления
Не я выбрал эту женственную, крикливую, мученическую, тяжкую профессию. Она сама меня выбрала. И теперь уже некуда деться.
На сей момент пятитомное собрание сочинений Довлатова считается наиболее всеобъемлющим и традиционным, без самодеятельности и экспериментальной жилки: в нём упор делается на сами произведения писателя, скромно предпочитающего называть себя рассказчиком, нежели на обзоры, рецензии и комментарии (хотя и им уделяется отдельное количество листов).
От хорошей жизни писателями не становятся. Даже читателями и то становятся не от хорошей жизни. От хорошей жизни появляются только чековые книжки.
В первый том вошли рассказы и повести шестидесятых-семидесятых годов (судя по всему, не попавшие во многие другие сборники), «Зона. Записки надзирателя», статья профессора Игоря Сухих «Голос» из журнала «Звезда», ворох примечаний (не очень удобно вынесенных в конец книги, без пометок внутри текстов) и составительских стенаний, но обо всём по порядку.
Имена, события, даты — всё здесь подлинное. Выдумал я лишь те детали, которые несущественны. Поэтому всякое сходство между героями книги и живыми людьми является злонамеренным. А всякий художественный домысел — непредвиденным и случайным.
ОТ СОСТАВИТЕЛЯ
Краткий экскурс в компликацию издательских стратегий посвящается тому, сколько было напечатано антологий у виновника торжества, в чём их концепции, чем отличается актуальная версия и какие сторонние материалы вообще не были допущены к печати, но существуют ради вероятности представления о полном Довлатове, если у кого возникнет такое желание. Кстати, в нынешней кондиции, согласно обещаниям редактора, максимально соблюдена хронологическая очерёдность по написанию, а не изданию рукописей, что стало возможно как благодаря исследователям, так и при содействии ближнего окружения Сергея Донатовича.
Для меня литература — выражение порядочности, совести, свободы и душевной боли.
ГОЛОС (статья)
Состоит из шести главок. В первой поднимается вопрос истинного предназначения литератора и его ремесла, а также взаимосвязь этики и эстетики; вдобавок устами чеховских персонажей провозглашается обрывчатый манифест словесному труженичеству, трансформирующему мировоззрение обывателей. Во второй проводится грань между образом автора на полосах его творений и им самим в обыденности: вдоволь ли совпадений между тобой в писательстве и за его пределами? Вы — одно целое? В третьей рассматривается стиль довлатовской прозы, сводящей к минимуму пейзажи и эскизы неодушевлённых предметов, чтобы сосредоточиться на портретах и характерах в анекдотических декорациях. Четвёртая является линейным размышлением о «тенях объективных предшественников» в «Зоне»; о пребывании в казённом вакууме и более щадящих газетно-литературных прериях; об искушении войти в извечную круговую поруку предательства таланта ради дивидендов. Пятая — про то, как легко дышится в изгнании и как виртуозная сатира с последовательным фиксированием чужой речи отождествляет взгляд на реальность. Шестая подводит неутешительные итоги о том, что жизнь скоротечна, справедливость торжествует, когда уже не столь необходима, а в трепетной привязанности к отчизне хочется признаться, лишь потеряв её.
Ведь мы поменяли не общественный строй. Не географию и климат. Не экономику, культуру или язык. И тем более — не собственную природу. Люди меняют одни печали на другие, только и всего. Я выбрал здешние печали и, кажется, не ошибся. Теперь у меня есть всё, что надо.
ИЗ СБОРНИКА «ДЕМАРШ ЭНТУЗИАСТОВ»
Предваряет плоды ранних лет вступительная часть в комментариях. Из неё мы вычисляем, когда, кому и в каком формате пришла идея карманного томика, куда втиснулись шесть новелл, а плюсом погружаемся в перипетии долгого шествия замысла к окончательному вердикту.
Эту книгу написали и оформили трое старых приятелей. Что их объединяет? Многое. Во-первых, безыдейность. Взаимные творческие претензии. А главное — ненависть ко всяческим объединениям. Все трое любят посмеяться. Особенно — в неподходящие минуты. Все трое склонны к унынию. Особенно — на фоне массового веселья. Все трое с энтузиазмом маршируют. Но каждый марширует по-своему.
ХОЧУ БЫТЬ СИЛЬНЫМ
Выпускник метмаха ЛГУ Егоров, завидуя петербургской элите, переживает несколько презабавных встреч, в которых либо проигрывает оппоненту в допросе или поединке, либо сталкивается с общественным осуждением из-за игнорирования творчества Франка Кафки, либо собирает информацию о судьбах одноклассников. Кольцевая композиция фабулы приводит его к Александринскому (Пушкинскому) театру, где иллюзии терпят крах, а внезапное осознание индивидуальной значимости становится определяющей константой. Хорошая иллюстрация убеждения, что бытие есть зеркало, отражающее наше отношение к нему.
Фрида сказала: — Все мы — люди определённого круга. Я кивнул. — Надеюсь, и вы — человек определённого круга? — Да, — сказал я. — Какого именно? — Четвёртого, — говорю, — если вы подразумеваете круги ада.
БЛЮЗ ДЛЯ НАТЭЛЛЫ
Отличная трагикомедия с грузинским колоритом, иронизирующая над «мыльной оперой» и вестернами, об амурном квадрате с одним забытым углом, девичьей неприступности, маскулинной настойчивости и триумфе дружбы над ревностью. Позже соратник, поэт Наум Сагаловский, выдаст сердечное, пышущее ностальгией и шутливыми пинками стихотворение «Блюз для Сергея», выудив из оригинала некоторые строки и вставив промеж собственных дополнений. Его можно найти в свободном доступе на просторах интернета; тут же приведён крохотный отрывок в пару строф.
Я горжусь неотъемлемым правом смотреть тебе вслед, А улыбку твою я считаю удачей.
ЭМИГРАНТЫ
Премило начинающийся, но тривиально сходящий в кювет этюд о товарищах, с бодуна не разобравшихся где находятся и спутавших родину с зарубежьем. Флёр просыпающегося Петербурга, постоянный акцент на проделках солнечных бликов и лёгкое подтрунивание над похмельными глупостями в плане причудливости и метафоричности повествования еле-еле, но всё же компенсируют плавный спуск на тормоза.
— Главное, — сказал Шаповалов. — не падать духом. Ну, выпили. Ну, перешли границу. Расскажем всё чистосердечно, может, и простят...
ПОБЕДИТЕЛИ
Проходная зарисовка о ленивых борцах, пропитанная настроением профессионального выгорания, отказа от спорта и, как антоним, прельщения мгновенными компромиссами в непригодных для состязаний условиях. Игра слов в именах и разбросанная крупинками по хронометражу насмешливость скрашивают размеренный ход событий; в остальном же имеющийся потенциал растрачивается скуповато.
Сейчас же на южной трибуне раздался звук пощёчины. Как выяснилось, это были скромные аплодисменты.
ЧИРКОВ И БЕРЕНДЕЕВ
Пьяноватая и залихватская фантасмагория о докучливом молодом родственнике, приехавшем погостить к дяде-полковнику в отставке, чья неприветливость способна вмиг самоустраниться перед лицом грядущего алкогольного приключения. Гигантская хохма просачивается как в деталях уклада, так и в диалогах с подтруниваниями, дабы потом обернуться приятно-абсурдным трипом с отрезвляюще логичной развязкой.
Я отморозил пальцы ног и уши головы!..
КОГДА-ТО МЫ ЖИЛИ В ГОРАХ
Занятный репортаж одного кавказского застолья с парой разудалых флэшбеков, по цельности и яркости уступающий тому же «Блюзу для Натэллы». Появившись в журнале «Крокодил», байка вызвала громкий скандал: возмущённые армяне присылали тысячи обращений в редакцию, сетуя на неверное изображение их земляков и обычаев, а всем причастным пришлось принести извинения.
— Вы приговорены, — торжественно огласил судья, — к исключительной мере наказания — расстрелу! — Вай! — закричал дядя Хорен и упал на пол. — Извините, — улыбнулся судья, — я пошутил. Десять суток условно...
На этой прекрасной ноте «Демарш энтузиастов» отчаливает в прошлое.
— Наполним бокалы! — сказал он. Закинув голову, Пирадзе с удовольствием выпил. Передал бутылочку Гиго. Тот не заставил себя уговаривать. — Жаль, нечем закусить, — сказал Арчил. — У меня есть луковица, — обрадовался Зандукели, — держи. Я захватил её на случай, если меня арестуют.
ИНАЯ ЖИЗНЬ
Сентиментальная повесть в жанре «философской ахинеи», раскритикованная современниками С. Д., отчего тот и сам не опроверг, что не шибко мастеровит на данном поприще. Нелинейный тур в парижскую командировку филолога Краснопёрова оборачивается рядом знакомств с коллегами, артистами и даже партийной совестью. Обольщение заграницей борется с преданностью «совковой» системе мышления, фантазия — с адекватностью, тоска — с порывами души.
Если любишь — береги Как зеницу ока, А не любишь — то порви И забрось далёко.
ОСЛИК ДОЛЖЕН БЫТЬ ХУДЫМ
Если в «Иной жизни» гражданин СССР никак не старался освоиться вдали от дома, то теперь американского разведчика заносит в Россию-матушку по сверхсекретному спецзаданию, что влечёт за собой удивительную приспособляемость и постепенную перестройку приоритетов. Уморительная шпионская сказка, разбавленная песенками и рефлексией.
— Не надо прятаться от счастья, — говорил он, — ведь жизнь коротка. Позади океан рождения, впереди океан смерти, а наша жизнь лишь узкая полоска суши между ними.
ДОРОГА В НОВУЮ КВАРТИРУ
Одна женщина, трое мужчин, один переезд, три страницы личного дневника и терпкая, проникновенная грусть по покинутым местам и несбыточным надеждам. Точно выписанные столкновения нравов и свидания, вальяжно и возвышенно искажающиеся в грёзах из-под пера театральной гримёрши, пробующей перетерпеть одиночество в компании повседневных кавалеров и придать своему бытованию обаятельную окраску. Наконец, само бытование, транслируемое в сдержанной гармонии вещей, столь безмолвно и покорно наблюдающих за суетой людских тел.
Разговор шёл на сплошном подтексте.
РОЛЬ
Старший библиограф и уставшая стюардесса, выпроводив назойливого приятеля, приглашают в гости взбалмошную подругу из артистической прослойки, но праздничный «посошок» наутро всё равно сменяется подавляющей серостью будней. Довольно нескладный и меланхоличный очерк о нехватке человеческой близости и разности влияния актёрского перевоплощения на поведение двух непохожих дам.
Это страшное дело, когда актрисы плачут в нерабочие часы.
СОЛДАТЫ НА НЕВСКОМ
Два ефрейтора в увольнительной гуляют по Ленинграду. Бессюжетная, иногда крайне ироничная, удобоваримая сугубо для петербуржцев за счёт локационного узнавания попытка шаржа провинциальных вояк в «северной столице».
— Сообразим, — поднялся Гаенко с «маленькой» в руке, — что-то стало холодать, не пора ли нам... — Он умолк, выжидательно глядя на девицу в брюках. — Поддать, — с испугом шепнула та. — Что-то стали ножки зябнуть, не пора ли нам... — Дерябнуть, — еле слышно пролепетала гостья.
Засим повести и рассказы торжественно расстилают красную дорожку для культового довлатовского труда.
— Когда я стою перед шедевром, — говорил Джон Смит, — то ощущаю, что картина вглядывается в меня, проникает в сокровенные глубины моей души. Мне делается стыдно за те пороки, которыми я наделён. Я дрожу, как на суде. — Мне знакомы эти ощущения, — кивала Надя. — Искусство читает наши сокровенные мысли. Под его взором хочется быть великодушным, честным и добрым.
ЗОНА
В комментариях дана интереснейшая история создания, завязанная на переписке автора и издателя. Подобная эпистолярная процедура, уже предстающая выдумкой, пронизывает и саму «Зону», сплетая воедино четырнадцать новелл, чьи названия в итоговой сборке как бы «стёрлись», но никуда не делись из архивных источников.
Идея такова, что лагерь — один из курьёзов в общей системе курьёзной и абсурдной жизни. Что-то в этом роде.
Первое письмо издателю — о муках передачи черновиков через таможенные кордоны и их кропотливом восстановлении, сравнении с Солженицыным и договорных тяжбах с издательствами.
Это — своего рода дневник, хаотические записки, комплект неорганизованных материалов.
ИНОСТРАНЕЦ
Эстонец Пахапиль-младший, будучи в армии, получает благодарность за заботу о павших бойцах, как когда-то его отец — за то, что на войне ушёл в лес от оккупантов. Вводный фрагмент, бравирующий контрастным параллельным монтажом забоя свиньи и патриотических выпадов подполковника.
«Зачем эстонцу медаль?» — долго раздумывал Пахапиль. И всё же бережно укрепил её на лацкане шевиотового пиджака.
Второе письмо издателю — лаконичный автобиографический реверанс, перетекающий в густое и мрачное (но с присущей щепотью оптимизма) умозаключение о том, как меняется ценностная шкала в колониях, вынуждая ломаться или выживать.
Есть такой классический сюжет. Нищий малыш заглядывает в щёлку барской усадьбы. Видит барчука, катающегося на пони. С тех пор его жизнь подчинена одной цели — разбогатеть. К прежней жизни ему уже не вернуться. Его существование отравлено причастностью к тайне. В такую же щель заглянул и я. Только увидел не роскошь, а правду.
ЧУДО МИ-6
Пока нашкодивший пилот Мищук в заточении стремится скостить срок, верный кент Дима Маркони устраивает ему сюрприз. Трогательный кейс о настоящей дружбе и неумолимости рока, вносящего коррективы.
Каждое утро подконвойные долбили сухую землю. Затем шли курить. Они курили и беседовали, сидя под навесом. Кукольник Адам рассказывал о первой судимости. Что-то было в его рассказах от этого пустыря. Может, запах пыльной травы или хруст битых стёкол. А может, бормотание кур, однообразие ромашек — сухое поле незадавшейся жизни...
Третье письмо издателю — про то, как под воздействием защитной реакции раздваивающееся восприятие ограждает от пагубы травмирующих инцидентов.
Не важно, что происходит кругом. Важно, как мы себя при этом чувствуем. Поскольку любой из нас есть то, чем себя ощущает.
ГОЛОС
Борис Алиханов (альтер-эго Сергея) назначается контролёром новогодней пьянки на лагпункте, но что-то идёт не так... или очень даже так... Не слишком гремучая на вид, но до чёртиков непредсказуемая смесь из потешных водочных возлияний, ночных соблазнов и трипов памяти, вдруг открывающих искомые ресурсы дарования.
— Как ты думаешь, Бог есть? — Маловероятно, — сказал Алиханов. — А я думаю, что пока все о'кей, то, может быть, и нет его. А как прижмет, то, может быть, и есть. Так лучше с ним заранее контакт установить…
Четвёртое письмо издателю — рациональные полёты мысли, цитаты и выводы о полярных путях революционера, моралиста и художника; о нужности банальных истин; о величии духа над телесной могучестью; об адаптивности в тех или иных обстоятельствах, а потому напрасности деления всех на положительных и отрицательных индивидов; о лагере как модели советского государства.
Тысячу раз я слышал: «Главное в браке — общность духовных интересов». Тысячу раз отвечал: «Путь к добродетели лежит через уродство».
МЕДСЕСТРА РАИСА
Между причалившим в казарму инструктором Пахапилем (да-да, тем же самым), героиней из заглавия и алихановским напарником Фиделем организовывается сиюминутный альковный треугольник, ведущий к всплеску недоверия и съезжающий в спонтанную индифферентность. Щекотливая ситуация в мизерном объёме.
Кладбище служило поводом для шуток и рождало мрачные ассоциации. Выпивать солдаты предпочитали на русских могилах... Я начал с кладбища, потому что рассказываю историю любви.
Пятое письмо издателю — о сходных чертах и взаимозаменяемости зеков и охранников.
Мы были очень похожи и даже — взаимозаменяемы. Почти любой заключённый годился на роль охранника. Почти любой надзиратель заслуживал тюрьмы.
МАРШ ОДИНОКИХ (ранний вариант — «Купцов и другие»)
Бытописание изоляторных пленников и их «цепных псов» всех мастей, размываясь частыми географическими уточнениями местности (включая прилегающий посёлок), балансирует на эмоциональных качелях, то фокусируясь на радужных перспективах вознамерившегося закрепиться везде Пахапиля, то раскрывая взаимоотношения Алиханова с потомственным вором Купцовым, зудящие речитативом филонящего упрямства и опрометчивых решений. Горьковато-пронзительное и жёсткое славословие бесчинству с морозной и тёмной атмосферой отчаяния посреди необъятного массива зимне-весенней тайги — о том, что принципы преступника порой твёрже и честнее вседозволенности блюстителей закона, а тайное равенство врагов неоспоримо.
Я схватил его за борт телогрейки: — Послушай, ты — один! Воровского закона не существует. Ты один... — Точно, — усмехнулся Купцов, — солист. Выступаю без хора. — Ну и сдохнешь. Ты один против всех. А значит, не прав... Купцов произнёс медленно, внятно и строго: — Один всегда прав...
Шестое письмо издателю — радикальный переворот ракурса: пара заметок о США, заплыве на Миссисипи, босяках под ресторанными столиками и спонтанной экзальтации от привалившей сытой участи.
Допустим, счастья нет. Покоя — нет. И воли — тоже нет. Но есть какие-то приступы бессмысленного восторга. Неужели это я?
У КОСТРА
На лесоповале гопник Ерохин и прораб Замараев тоскуют по вольным хлебам, но в процессе разговора так и не находят общего языка. Промежуточная миниатюра о доле томления с теми, кто тебе откровенно чужд.
«Кого только не прихватывают», — думал Ероха. «Откуда такие берутся?» — вторил ему прораб…
Седьмое письмо издателю — беспрекословный трактат о произвольности добра и зла.
Мы без конца проклинаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И всё же я хочу спросить — кто написал четыре миллиона доносов? (Эта цифра фигурировала в закрытых партийных документах.) Дзержинский? Ежов? Абакумов с Ягодой? Ничего подобного. Их написали простые советские люди. Означает ли это, что русские — нация доносчиков и стукачей? Ни в коем случае. Просто сказались тенденции исторического момента.
КАПИТАНЫ НА СУШЕ (первая часть)
Капитан Егоров едет в сочинский отпуск, где влюбляется в красавицу Катю, покуда над его головой висит дамоклов меч кармы. Нежная мелодрама и саспенсный триллер в одном флаконе.
Егоров снисходительно пил рислинг, а Катя говорила: — Нужно вырваться из этого ада... Из этой проклятой тайги... Вы энергичны, честолюбивы... Вы могли бы добиться успеха... — У каждого своё дело, — терпеливо объяснял Егоров, — своё занятие... И некоторым достаётся работа вроде моей. Кто-то должен выполнять эти обязанности? — Но почему именно вы?
Восьмое письмо издателю — разбор значения побочного эффекта свободы для арестантов и эмигрантов.
Обидно думать, что вся эта мерзость — порождение свободы. Потому что свобода одинаково благосклонна и к дурному, и к хорошему. Под её лучами быстро расцветают и гладиолусы, и марихуана...
КАПИТАНЫ НА СУШЕ (вторая часть)
Мечтательная особа Катя Лугина, оставшись с Егоровым, с досадой переносит бремя брака и барачной стужи, а её избранник обеспечивает комфорт подчас весьма странными и жестокими методами. Своеобразный микс романтического эскапизма и суровой действительности.
— Ладно, — сказал он, — всё будет хорошо. Всё будет просто замечательно. — Неужели всё будет хорошо? — Всё будет замечательно. Если сами мы будем хорошими...
Девятое письмо издателю — хвалебная ода выразительности и несокрушимости лагерного диалекта.
Искусство лагерной речи опирается на давно сложившиеся традиции. Здесь существуют нерушимые каноны, железные штампы и бесчисленные регламенты. Плюс — необходимый творческий изыск. Это как в литературе. Подлинный художник, опираясь на традицию, развивает черты личного своеобразия...
КАПИТАНЫ НА СУШЕ (третья часть, заключительная)
Волнения по поводу некой операции Катерине расшатывают нервы Егорова, но хэппи-энд не заставляет ждать. Наглядная демонстрация мужской ранимости в крепком союзе, проходящем испытания.
Медсестра в регистратуре напевала:
Подари мне лунный камень, Талисман моей любви...
Она показалась Егорову некрасивой.
Десятое письмо издателю — про важность застеночных маляв семьям (что с оговорками применяется к ждулям, они же — «заочницы») и святость в этих стенах любых барышень как таковых.
Очевидно, заключённому необходимо что-то лежащее вне его паскудной жизни. Вне зоны и срока. Вне его самого. Нечто такое, что позволило бы ему забыть о себе. Хотя бы на время отключить тормоза себялюбия. Нечто безнадёжно далёкое, почти мифическое. Может быть, дополнительный источник света. Какой-то предмет бескорыстной любви. Не слишком искренней, глупой, притворной. Но именно — любви. Притом, чем безнадёжнее цель, тем глубже эмоции.
НА ЧТО ЖАЛУЕТЕСЬ, СЕРЖАНТ?
Борису опять не везёт с проверкой на нравственную прочность: в бараке готовится поганка, сулящая хлопоты гораздо большего толка, нежели симуляция болезней на приёме у доктора. Тревожная, хоть и не лишённая толики юмора, диагностика вохровцев и их подчинённых, одичавших собак и их новорожденных щенков, промёрзлой северной земли и её едких щупальцев, простёршихся над людьми и животными.
Рано утром я постучался к доктору. В его кабинете было просторно и чисто. — На что жалуетесь? — выговорил он, поднимая близорукие глаза. Затем быстро встал и подошёл ко мне: — Ну что же вы плачете? Позвольте, я хоть двери запру...
Одиннадцатое письмо издателю — эпизод под Иоссером о «беспределе» Макееве и учительнице окрестной школы, чьи чувства вспыхнули на расстоянии, и об их единственном мимолётном контакте.
Заключённые пошли. Кто-то из рядов затянул:
...Где ж ты, падла, любовь свою крутишь, С кем дымишь папироской одной!..
Но его оборвали. Момент побуждал к тишине.
СЛУЧАЙ НА ЗАВОДЕ
Наркоман Бутырин соприкасается со смертью там, где никто не мог вообразить. Скорбно-смиренная эпитафия для холодного трупа по горячим следам.
Скоро приедет воронок. Труп погрузят в машину. Один из нас доставит его под автоматом в тюремную больницу. Ведь мёртвых зеков тоже положено охранять.
Двенадцатое письмо издателю — напоминание о лояльности осуждённых к государственному строю, выражающейся в изобразительном и песенном искусстве, в массовом сознании и мифотворчестве.
Емельян Пугачёв, говорят, опирался на беглых каторжников. Теперешние каторжники бунтовать не собираются. Случись какая-нибудь заваруха, и пойдут они до ближайшего винного магазина...
Я — ПРОВОКАТОР
Новобранец ВОХРы, питающий уважение к капитану Токарю, однажды приглашается на ужин с сидельцами, однако вскоре очень жалеет об этом. Достойная по композиционной и психологической партитуре ретроспекция в истоки службы салаги Бореньки, чья наивность вышла ему боком, и в личностный кризис дяди Лёни, оказавшийся далеко не самой страшной бедой на пути.
В моём кармане лежала инструкция. Четвёртый пункт гласил: «Если надзиратель в безвыходном положении, он даёт команду часовому — “СТРЕЛЯЙТЕ В НАПРАВЛЕНИИ МЕНЯ…”»
Тринадцатое письмо издателю — приписка из четырёх предложений об отправителе подлинников, не располагающая к глубокому анализу.
Всё дико запуталось на этом свете.
ПРЕДСТАВЛЕНИЕ
Хроника постановки и показа пропагандистского спектакля к шестидесятилетию советской власти, насыщенная как комедийными, так и драматическими элементами вкупе со стихийным катарсисом.
Вдруг у меня болезненно сжалось горло. Впервые я был частью моей особенной, небывалой страны. Я целиком состоял из жестокости, голода, памяти, злобы... От слёз я на минуту потерял зрение. Не думаю, чтобы кто-то это заметил...
Четырнадцатое письмо издателю — объяснение, почему получилось избежать манипуляций с аудиторией, производимых через смакование всяческой жути.
Я пишу — не физиологические очерки. Я вообще пишу не о тюрьме и зеках. Мне бы хотелось написать о жизни и людях. И не в кунсткамеру я приглашаю своих читателей.
ПО ПРЯМОЙ
Путешествие на гауптвахту после самоуправной попойки превращается в щемящий путь к себе. Идеальное завершение.
И тут я ощутил невыносимый приступ злости. Как будто сам я, именно сам, целился в этого человека. И этот человек был единственным виновником моих несчастий. И на этом человеке без ремня лежала ответственность за все превратности моей судьбы. Вот только лица его я не успел разглядеть...
Пятнадцатое письмо издателю — прощание с примесью рассуждений о парадоксальности фатума.
Набоков говорил: «Случайность — логика фортуны». И действительно, что может быть логичнее безумной, красивой, абсолютно неправдоподобной случайности?
ИТОГ
Проблема конкретно этого пятитомника, как уже затрагивалось, в том, что сноски расположены на задворках, а порядковые номера для них отсутствуют, отчего надо вручную фиксировать причинно-следственные связи, вооружившись карандашом и дуэтом закладок. Сами же пояснения (не беря в расчёт те из них, что взаправду полезны) часто касаются общеизвестных имён и терминов, но могут где-то упускать из виду, например, тюремный жаргон или малопонятные перлы речевого обихода. Непосредственно произведения в разной степени занимательны и замечательны, хотя, коль по существу, не всем им удаётся прыгнуть выше поставленной планки. Но Довлатов, как ни крути, временами до одури неотразим, даже если где-то и видны огрехи его зреющего почерка, курсирующего на территории покамест «зелёной» неопытности. Он словно бы всегда — «свой в доску», родной и неугасаемый. И, наверное, для беззаветной любви этого достаточно.
Всю жизнь рассказчик Д. писал одну книгу. И она кончилась вместе с жизнью.
4 понравилось
