Прозрачно-красным по чёрно-белому
Знакомство с творчеством недавнего нобелевского лауреата я решил начать с его первой повести, которую он сам считает своим любимым детищем. Это что-то вроде манифеста его дальнейшего творчества в стиле так называемого «галлюциногенного реализма». Конечно, навешивание подобных хитрых этикеток — попросту очередной маркетинговый ход. Идея невербального общения в литературе далеко не нова, не говоря о других видах искусства: скульптура, живопись, музыка, танец, пантомима… В рассказах и повестях о животных, когда их герои не подаются в сказочном или басенном ключе, такой приём не редок. Достаточно вспомнить хотя бы замечательную повесть Шейлы Барнфорд «Невероятное путешествие» о приключениях трёх друзей: бультерьера, лабрадора и сиамского кота. Меня в ней как раз и очаровало то, что животные действуют не только без лишних, а вообще без слов — сплошное действие. И оно самодостаточно! Последняя диснеевская экранизация этой повести, как по мне, ужасна именно тем, что профанировала эту идею, заставив героев говорить. «Мысль изречённая есть ложь», — писал Фёдор Тютчев. А за много веков до него то же самое сформулировал китаец Лао Цзы: «Дао изречённое не есть Дао». Стоит ли удивляться воплощению этой идеи в повести другого, современного китайца?
Сюжет незамысловат и выстроен на фоне толоки по расширению плотины, на которую деревня отправляет двоих: каменщика и помощника, несуразного молчаливого мальчишку, толку от которого всё равно никакого. Сперва его ставят вместе с женщинами дробить камни, потом определяют в помощь кузнецам — просто раздувать и поддерживать горн. За это тёплое место он цепляется всеми силами, тем более ни к чему другому его и не приставишь. И происходящие события показываются как бы глазами Хэйхая («чёрного ребёнка»), со всей непосредственностью и вперемешку с абстрактными образами, возникающими в его нелепой голове. Он — дитя природы, и таковыми же воспринимает окружающее и окружающих. О помпезном чванстве товарища Лю, о зарождающемся чувстве между каменщиком и девушкой-дробильщицей Цзюйцзы и об амбициозных кознях и ревности молодого кузнеца — мы судим сами на основе наблюдений Хэйхая. Он же, похоже не оценивает происходящее — просто фиксирует, как любое другое природное явление. Как персонаж «Парфюмера» Зюскинда, коллекционирующий запахи, не отделяя аромата от вони — так и Хэйхай, не размениваясь на слова, всеми органами чувств впитывает любые проявления окружающей действительности, ибо все они — проявления Природы. Чёрный ребёнок — белая страница для записи их. Кстати, имя зюскиндского Гринуя с французкого переводится как «лягушонок» — своеобразная трактовка образа его тёзки Маугли. Вообще, сюжеты с уподоблением человека животному по сути то же, что и сюжеты с наделением животных человеческими чертами.
В повести много символики, каждую деталь, каждое событие, каждое ответвление, каждый план можно трактовать по-разному: как непосредственно, так и находя глубинный даосский смысл. Поэтому при всей простоте её восприятия (что тоже плюс) она всё же бередит послевкусием рецепторы и апеллирует к серому веществу в надежде на то, что оно (как у коллеги товарища Лю — Огурцова) окажется «не таким уж серым».
54 понравилось
