Я заметил, что мои дети лучше запоминают информацию, если она поступает к ним из нескольких источников. Что-то вроде – прочитали книгу о полярниках, посмотрели фильм про лаек в Антарктиде, сходили в музей Арктики и Антарктики, вуаля, они играют в Нансена и Папанина несколько месяцев. Как оказалось, со мной эта схема вполне работает, только несколько в другом варианте – стоит мне услышать о книге из пары надежных источников, как я бегу покупать. Это издание Лабриолы не стало исключением, вот о нем вспоминает Альдо Агости, а вот Майкл Манн, нет ли в продаже перевода?
Есть, есть. Да какой, любопытный сам по себе. Две статьи итальянского марксиста сопровождаются «Манифестом Коммунистической партии», при этом само издание явно репринт книги 20-х годов, что видно как по качеству страниц, так и по многочисленным отличиям в орфографии, от классических «итти» и «эксплоатации» до менее знакомых мне вариантов вроде «т.-е.». При этом основная статья переведена не с итальянского, а с французского перевода, выполненного Жоржем Сорелем. Если верить гуглу, на русском выходил в 60-е другой перевод, напрямую с итальянского, но при беглом просмотре коренных различий я не увидел, скорее в двойном переводе некоторые формулировки показались даже более боевыми.
Перед нами книга из тех времен, когда марксизм был молодым прогрессивным учением. Итальянец наш умен, образован и начитан, что позволяет богато использовать марксистский инструментарий. Собственно, он рассказывает нам о том, как пройти между Сциллой экономического детерминизма и Харибдой позитивизма. Понятно, почему подход Лабриолы заинтересовал Манна, который в своем многотомном издании пытается найти ключ к той же загадке, что и итальянец ищет в своей статье. Есть ли у истории философия?
Итак, чем же интересен Лабриола сейчас, кроме романтического флера столетней давности? Есть ли у него что-то, что выдержало испытание временем, что позволит его работе стать в недлинный ряд вместе с Морганом и Гобсоном ? Пожалуй, да.
Для начала хочется выделить некоторые мелочи, как трансфер технологий (гибель цивилизаций, придумавших алфавит, не привела к потере технологии), внятное определение «второй природы» как среды существования человека (Лабриола в двойном переводе называет ее «искусственной почвой»), любопытное наблюдение, что экономическая наука возникла с приходом на историческую сцену буржуазии. Но ценнее всего мне показалось наблюдение о том, что марксизм стоит на позиции возможности регресса общественных формаций. Такой подход, вероятно, смотрелся несколько чужеродно в сталинские времена, где подход, насколько мне известно, был куда более детерминированным. Лабриола же спокойно говорит о многочисленных имевших в истории место откатах и прогнозирует новые на пути к коммунизму (в качестве примера отката и заморозки приводя историю Италии, которая стала застрельщиком буржуазных форм, а потом законсервировалась до самого Рисорджименто).
Но основное все же в другом – Лабриола, с одной стороны, призывает создать марксистскую историографию, применив метод, давший такую аналитическую силу исследователям перехода от феодализма к капитализму, к другим эпохам, но призывает делать это осознанно, говоря, с другой стороны, о том, что некоторые аспекты останутся непознанными, так как мы не обладаем достаточными данными для уверенного анализа. В качестве примера утраченной информации он приводит невозможность понять причины распределения животных на чистых и нечистых в древних иудеев. Тут, по Лабриоле, была какая-то социальная система, но она для нас непознаваема.
Лабриола много пишет о том, что статистические надежды марксизма не означают отказа от анализа индивидуальных действий, приходясь вскользь по вопросу о роли личности в истории. Кроме этого он дельно пишет о том, что, понимая, что за многими действиями в прошлом стоит экономический интерес, не стоит думать, что он был осознанным и артикулируемым. Именно наложение индивидуальных сознаний на объективную реальность делает историю нелинейной, хотя и подчиненной самым общим законам.
Парадоксально, но у меня в который раз при чтении марксистских текстов возникает странное ощущение, что сами марксисты дали текущей экономической формации возможность упрочить свое существование, указав на ее проблемные точки. Теперь, как раз в отличие от баронов и прочих графов, буржуазия знает, что ее могут подвинуть, поэтому всячески укрепляет и конкуренцию, не давая монополиям создать единую экономику, и пытается создать минимальное социальное обеспечение, чтобы избегать бунтов. Есть в этом некоторая грустная ирония истории.
42 понравилось
