Plane mit, Arbeite mit, Regiere mit!
Когда дочка была маленькая, она любила смотреть «Госпожу Метелицу» (1963), «Золотого гуся» (1964) и «Короля-дроздоборода» (1965). Возможно, ей просто нравилась Карин Уговски, исполнявшая главные роли во всех этих гдровских сказках, но что-то неизменно привлекало ее внимание. А мое внимание привлекало общество, которое могло создавало такую культурную продукцию. Поэтому я и заказал на Amazon эту книгу, предварительно потолкавшись в отзывах, прождал пару месяцев доставки, получил, порадовался и поставил ее на полку, где она благополучно простояла n лет.
Но подчеркнутый интерес к фильмам Конрада Вольфа заставил меня приняться за более-менее спланированную кампанию по чтению книг по истории «первого государства рабочих и крестьян на немецкой земле». И в этом раскладе я не мог пройти мимо этой книги, которая, вероятно, сильно устарела, но на которую, однако, по-прежнему часто ссылаются. Она, кажется, была одной из первых ласточек, книгой, в которой автор, многократно расшаркиваясь и как бы извиняясь, но все же говорит, что концепция «второй германской диктатуры», коей принято называть ГДР, не имеет особых точек соприкосновения с реальностью. Это было локальным изводом дискуссии о несостоятельности концепции тоталитаризма, но дискуссии, окрашенной в особенности раздела Германии на две/три части (смотря как вы представляете себе Западный Берлин).
Сама по себе книга написана довольно плохо. Автор заранее извиняется, что рассказ аналитический, и темы молодежи, жилья, диффузии власти, культурной политики и смены поколений накрывают друг друга и повторы неизбежны. После этого заявления автор начинает и постоянно повторяет то, что в принципе можно было и не повторять, увеличивая повторы сверх необходимого. Но ближе к середине книги стиль меняется, автор перестала стесняться и расшаркиваться, тон текста становится куда более деловым, выводы смелее, а рассказ объемнее.
Из-за аналитического характера рассказа в книге почти нет событий, только процессы. И рассказ о процессах чаще всего основан на Eingaben, на жалобах населения в органы власти на отдельные недостатки на местах. Тут у пытливого читателя возникает сразу несколько вопросов и замечаний. Первое, на протяжении всего рассказа практически полностью отсутствует фон, который просто просится в рассказ – у автора ГДР существует сама по себе, в вакууме, а не как отблеск (или тень, кому как нравится) СССР. Любому, кто читал что-то о нашей культуре жалоб и самом функционировании аппарата, сходства и мелкие локальные различия сразу бросаются в глаза. Но для английского автора нет другого фона, кроме как общего знания о ФРГ и ее личного опыта работы в муниципальных органах Лондона в 80-е.
При этом сам разговор о культуре жалоб был предельно интересен. Я всегда думал, что эту часть советского быта надо теоретизировать, ведь очевидно, что при обращении в аппарат люди используют специфические тропы и ждут специфических решений. Яснее всего это было в Магнитке Коткина, где он тоже пытался строить рассказ на жалобах, но, к моему удивлению, воспринимал их за чистую монету, а не как разговор на особом языке. В этой книге Фулбрук делает попытку отделить язык от содержания, что выглядит как хороший шаг вперед.
Пробившись через конкретные аспекты жизни общества, Фулбрук переходит к концептуализации. Почему после Wende, после падения Стены и поглощения ГДР так вспыхнула Остальгия и люди отчетливо переживали отторжение западных ценностей? Фулбрук утверждает, что руководство СЕПГ было искренно в желании разделить власть, хотя бы на локальном уровне, с рабочим классом. А потому вовлекало огромное количество людей в проекты по улучшению всего и вся на местном уровне, что сделало миллионы людей либо соучастниками (в терминологии новых объединенных властей), либо винтиками системы. Фулбрук называет эту систему, где грань между государством и обществом невозможно провести, ‘participatory dictatorship’, заявляя, что такая жизнь быстро стала нормой для восточных немцев, и их нелегко было убедить, что на самом деле ими, как баранами, управляли сверху, из Политбюро СЕПГ.
Кроме этого самого участия в «реально существующем социализме», в ГДР занимались эмансипацией женщин. Но не через обращение к феминистским ценностям, а через создание системы детских учреждений и кредиты многодетным семьям. Государственная система поддержки позволяла женщинам работать и не зависеть от мужчин в материальном плане, дав возможность, кроме того, вести общественную работу (мол, мэров-женщин в ГДР в процентном отношении было куда больше, чем в ФРГ). Не знаю, как обстоит теперь дело в ФРГ, но Фулбрук утверждает, что всю эту развитую систему поддержки после 1990-го быстро демонтировали.
Из длинного рассказа можно сделать краткую схему. Первые двадцать лет – эпоха социальной революции, перестройки имущественных отношений на земле и в промышленности. В авторской интерпретации первый этап – это Ульбрихт, живой и интересный, который, однако, был вынужден закрыть границу для приостановки утечки мозгов. Второй этап – этап экстенсивного развития при Хонеккере, когда основа нового общества построена (и, якобы, Хонеккер верил, что социализм в безопасности и будет воспроизводить себя, sustainable growth, так сказать). При этом второй этап – это массовое жилое строительство, смена поколений и растущая индивидуализация общества, которое имело неплохой доступ к потребительским товарам, но не в той мере, что за германо-германской границей.
В этой схеме есть интересный момент. Государство взяло на себя все, обещало все и обещало исправить все недостатки. Люди верили в эти обещания и спрашивали с государства все больше. В какой-то момент, особенно после недружественных шагов со стороны СССР, экономика перестала вытягивать все просьбы, и люди не стали возражать, когда страна коллапсировала. Но что любопытно – почему такие просьбы и раздражение возникали только к той власти? Почему никто не сетует, например, что районы строят без школ и садов теперь, хотя раньше писали жалобы, если количество мест недотягивало до желаемого? Имплицитно понятно, что после контрреволюции все эти вопросы просто не стоит задавать?
42 понравилось
