Рейхскомиссар Мегрэ и прагматический тупик.
Предупреждение
Желательно принять во внимание тот факт, что автор отзыва не является социологом, поэтому специалисты в указанной сфере знаний нижеследующий текст могут пропустить.
Вступление
Оказалось, что предисловие Олега Хархордина даже интереснее, чем сама книга французского автора. Более того, введение научного редактора и публичное обсуждение книги, доступное в YouTube, образуют хороший реферат всей монографии.
Впрочем, Болтански делает важное заявление (С. 42), которое представляется совершенно неслучайным: «[Ч]итатель может быть уверен, что ни одна из обозначенных здесь масштабных проблем не будет раскрыта удовлетворительным образом». Сложно сказать, честность это или заведомая наглость, но ни одна из поставленных проблем действительно удовлетворительно не была раскрыта. Быть может, автору стоило сосредоточиться только на одной проблеме?
Стоит подчеркнуть, что «Тайны и заговоры» это не совсем самостоятельная работа, а своеобразное продолжение предыдущих трудов автора. По его собственным словам, «[о]дна из целей, которые преследует эта монография состоит в том, чтобы, так сказать, облечь плотью понятийную систему, предложенную на страницах “О критике”». Поэтому у нас, так сказать, второй том, со всеми побочными эффектами.
Некоторые критические замечания
Если под «понятийной системой» подразумевается социология «градов» и «режимы вовлечённости», то не совсем понятно, где в «Тайнах и заговорах» её низкий объяснительный потенциал и тематически пустые критерии получают дальнейшее развитие/обоснование и каким образом она сопрягается с попыткой критического осмысления детективов и шпионских романов.
Использование психиатрических терминов автором напоминает безуспешные попытки постмодернистских философов или людей, считающих себя таковыми, использовать математический инструментарий в своих текстах (см. Интеллектуальные уловки Брикмана и Сокала).
Вместо концептуальной проработки заявленной проблематики и сложной многоуровневой рефлексии автор по большей части занимается чем-то, напоминающим академическую разновидность нормативной фиксации и взамен критики мы, чаще всего, получаем затянувшееся рецензирование.
В предисловии и первой части книги автор характеризует себя как свободного от устоявшихся концепций, а в конце книги ошарашивает читателя негативным поклонением Попперу и вариантами избежать его «проклятия», которым он посвящает целую главу. Надо сказать, что эта (шестая) глава совершенно выбивается из монографического стиля, превращая книгу в пособие для студентов-социологов.
Начинать книгу с Борхеса, а заканчивать Кафкой – это, наверное, оригинально, только малоосмысленно и скорее, отражает художественные пристрастия автора, нежели логику его «исследования», напрочь лишив монографию внятного заключения.
Придание чуть ли не онтологического статуса литературному жанру и облюбованным героям по отношению к социальной реальности опять же характеризует Болтански не с лучшей стороны. Ведь даже самая популярная книга – это всего лишь модель явления и делать глобальные обобщения на основе выдуманных детективных расследований не стоит. И всё это подаётся под видом социологического исследования за авторством признанного учёного. Впрочем, не только социологического. Автор сообщает, что он рассчитывал: «[в]нести лепту в анализ политической метафизики». На основании исследованного текста монографии осмелюсь предположить, что «прагматический поворот», завёл социолога в плохо знакомый ему лес, где он долго искал там, «где светлее».
Образно выражаясь, Болтански рассасывает своё леденцовое ретро через фантик, уверяя окружающих в нахождении ранее неизвестных потребителю изысканных вкусовых оттенков.
Кстати, о реальности. Складывается впечатление, что автор, как Шалтай-Болтай, в разных фрагментах книги подразумевает разные значения этого термина, вплоть до того, что художественное произведение может создавать свою реальность и есть одна реальность, которая более аутентична, чем другая. Но если автор сознательно лишает реальность содержательной определённости, то, что в итоге он пытается анализировать – символическое образование, которому от главы к главе произвольно придаются те или иные характеристики или, скорее, операциональные признаки?
Хотя, в интерпретации одной реальности автор не допускает и намёка на светотень. Она имеет у автора только одно измерение – вторую главу, с незначительными поправками, можно было бы отдать на подпись известному нацистскому юристу Карлу Шмитту. Статолатрия в её классической форме – на фоне восхождения корпоративного кластера, цифровой экономики и негосударственных сетевых образований.
Очевидно, что автору комфортнее с французской литературой и это отражается не только в объёмах глав о Холмсе и Мегрэ. Жаль, ведь британский материал куда более подходит для целей книги, чего стоит только Джек-Потрошитель и сопутствующая королевско-масонская конспирология.
Есть также все основания полагать, что выбор отца Брауна в качестве референтного персонажа был бы интереснее и сложнее, чем канонический штамп с Бейкер-стрит, но, возможно, интеллектуальный и экзистенциальный контраст с французским «коллегой» был бы слишком выразителен.
Не удержался автор и от мелкого внутрицехового тщеславия. Для сравнения двух методологических подходов Болтански контрастно выбирает заведомо низкопробное журналистское расследование (а не книгу Сеймура Хирша, например) и академический труд – своего собственного авторства. Что ж, Болтански человек в социальных науках заслуженный. Наверное, социологи это могут ему простить. Но ставить в один ряд современного журналиста и Маркса с Адорно – это всё-таки слишком.
Фигуры умолчания
Интересно, что из всей французской литературы ХХ века Болтански концентрируется на весьма клишированных произведениях бельгийского автора, который, среди прочего, договорился с нацистской студией «Интернационал» (sic!) снять 9 фильмов по его бульварным романам, записавшись при этом «арийцем».
При этом богатейшее литературное наследие Третьей республики – от Пруста и Жида до Селина и Мальро он почти намеренно игнорирует. А ведь там были такие монструозные сюжеты и яркие герои, что пыльный администратор Мегрэ и его рутинные процессуальные действия на их фоне выглядят не просто жалко, но и вовсе неуместно.
Примечательно, что и многолетнюю конспирологическую паранойю, вызванную делом Дрейфуса, этот уникальный феномен не только в истории Франции, но и всей Европы, автор вывел за скобки своего исследования.
Болтански с порога отметает любые попытки исследования детективов и шпионских романов в странах «народной» демократии, под предлогом их кажущейся предсказуемости, но как же методологическое дистанцирование от априорных оценок? Нет ли здесь признаков поспешной оборонительной диагностики, превентивной символической демаркации и даже подспудного выстраивания новых культурных границ? Неясно почему практически полностью игнорируется детективный жанр и нуар в США. Разве не Эдгар По заслуженно признаётся родоначальником детектива? А Штаты не проходили крайне болезненный период становления национального государства, да ещё и в кратчайшие сроки? Генри Джеймс не написал «Принцессу Касамассиму», а целый ряд авторов не описывал (каждый на свой лад) «секретное соглашение английских банкиров» по развязыванию войны Севера и Юга? Теория заговора не пронизывает сочинения десятков известных писателей от Чандлера до Эллроя? Я уже не говорю о послевоенном вале тематической литературы, где казнённый Кеннеди – это далеко не главный вопрос, и последующем создании плодовитой культурной индустрии всеамериканской паутины тайных экспериментов, «глубинного государства» и прочих Ангаров 18.
Авторским упущением представляется и то, что жанр «альтернативной истории» он не удостоил даже абзацем, а ведь это прямо относится к тематике его исследования.
Маргиналии
Об издании
Дешёвая желтовато-серая бумага; оформление обложки, учитывая содержание книги, вызывающе примитивно – такой дизайн подошёл бы «Сборнику нормативно-правовых актов, регулирующих комплекс организационно-хозяйственных и технических мероприятий по улучшению гидрологических, почвенных и агроклиматических условий с целью повышения эффективности использования земельных и водных ресурсов».
Неудачный тонкий шрифт с засечками, пригодный только для поздравительных открыток; сноски, увы, не постраничные – каждый раз приходилось искать источник или комментарий в конце книги.
О стиле
Книга не только безусловна раздута и вполне могла бы быть сокращена наполовину. У Болтански, к огромному сожалению, нет той живости галльского ума и острой парадоксальности мышления, столь свойственных его выдающимся соотечественникам. При достаточно увлекательном материале он пишет удручающе тяжеловесно. Например:
Отказавшись от субстантивного описания, так как оно в принципе бесконечно, и опираясь на описание схем генерации поведения, усвоенных говорящим и/или актором, можно проследить, каким образом он воспринимает – как в смысле расшифровки значения, так и в смысле эмоционального приятия и симпатии – слова и действия других говорящих или акторов. Причем сам он предварительно не произносит этих слов и не совершает этих действий, поскольку они являются продуктом тех же схем
.
В первом из этих регистров событие рассматривается как если бы оно было результатом наложения “перформансов” бессчетного множества сущих (они могут быть людьми или не-человеками); получить их исчерпывающий список невозможно, но в своей совокупности это акторы, т. е. их действия формируют социальный мир, в который они погружены. Таким образом, событие вплетено в ткань, образованную переплетением множества действий и встречных реакций, практик и репрезентаций, (микро-)власти и ограниченных средств, а также микро-мотивации и микро-рациональности акторов
.
Академический жаргон на грани пародийности. Досадно, что старик Андрески не дожил до этого шедевра, уж он бы отоспался на таком стиле подачи информации.
Вывод
Книга Болтански не является актуальным исследованием, так как не отвечает методологическим критериям такового. Отсутствие целостности, конвенционального смыслового единства и логической связности тезисов с аргументацией не позволяет назвать её и серьёзным теоретическим вкладом в социальные науки.
Всё же, не исключена (исчезающе малая) возможность того, что автор сам не чужд игре в заговоры и его текст следует изучать совсем под другим углом.
3 понравилось
