За живой и мертвой водой

Победители-большевики оставили не так много ярких воспоминаний о событиях в России первой трети XX века. Один из них, Александр Воронский, революционер, писатель, литкритик и редактор журнала «Красная новь», в 1927 году выпустил автобиографическую книгу «За живой и мертвой водой», которая до сих пор остается малоизвестной. Воронский в 1920-х занимался организацией новой советской литературы, вступался за Бабеля и водил знакомство с Шаламовым, а в конце десятилетия был изгнан из партии за оппозиц...

Жанры

Рейтинг LiveLib

4,5

24 оценки

5
58%
4
42%
3
0%
2
0%
1
0%

Ваша оценка

Прочитали 29Хотят прочитать 128

Рецензии

Wolde3 мая 2020 г.
Минувший и яркий
«За живой и мёртвой водой» Воронского — один из самых ярких и самобытных образцов воспоминаний старых большевиков. Прекрасный язык, яркие образы, беспощадная самоирония, никакого догматизма. Мы видим характерный путь становления русского революционера, прошедшего путь от ученического кружка через нужду, тюрьмы, ссылку, подполье до представителя центрального комитета партии.
По прочтении произведение оставляет лёгкое ощущение прикосновения к той исчезнувшей реальности.
P.S. Очень жаль, что Воронского расстреляли в 1938 году, как и большую часть других представителей «ленинской гвардии». Было бы по-настоящему интересно познакомиться с его переосмыслением русской революции.
Читать далее
3
488

Все рецензии

Цитаты

AllaFedorova16 декабря 2019 г.
Стал я однажды Куно Фишера о Канте читать, ничего не понятно, но про один случай запомнил: когда Кант занимался, то часами с места не сходил; а доктора моцион ему прописали. Так он, бестия, что придумал! Насморк у него был хронический; вот он свой платок и решил класть на столик, который подальше от него в углу стоял. Задумается об идеализме и категорическом императиве, а насморк-то и напоминает о себе, нос облегчения просит. Волей-неволей приходится вставать и за платком идти в угол. Прочитал я про это и думаю: дай и я по Канту поступать начну — насморк и у меня тоже есть, и тоже хронический. Кант от занятий не мог оторваться, а я лежать привык прямо даже до одурения. Взял и положил платок вон в том углу. Не помогло. Лежу, из носа течёт, а встать за платком не могу, будто меня цепями опутали и к кровати привязали, — ногой пошевелить трудно. Так я, знаешь, наловчился языком мокрое подлизывать. Вот тебе и жизнь по Канту… Нет, куда нам до Кантов и до социализмов этих самых! Рылом не вышли.
Читать далее
0
145
AllaFedorova15 декабря 2019 г.
— Иногда мне кажется, — закончил он свои повести, — происходит социальный отбор не лучших, а самых худших: тупиц, тунеядцев, трусов, жалких тварей, свиных рыл. Если бы можно было подсчитать, сколько преждевременно сошло в могилы, сколько замучено таких людей, ну, за одно последнее тысячелетие, — какой бы запросец, какой бы счётик получился! Лучшие гибнут в поисках справедливой, прекрасной жизни, за каждый поступательный шаг платят драгоценной кровью своей, а худшие пользуются достигнутым — сидят до поры до времени тихохонько в укромных уголках, высматривают, выслушивают, и в нужное время, когда всё укладывается, когда минуют опасности, незаметно выползают, пристраиваются, да ещё подсмеиваются над безрассудными чудаками.
Читать далее
0
131
ilya_3 ноября 2019 г.
Валентин, однако, не угомонился. Должно быть, в отместку за обыск он в одной из соседних деревень достал пса внушительных размеров и неимоверной злобы. Он прозвал его в честь тогдашнего премьер-министра Столыпиным, обучил разным культурным повадкам, например, стучать лапой в дверь, если псу хотелось войти в комнату из кухни. С особым усердием Валентин натаскал его на стражников и городовых. Стоило псу увидеть погоны и светлые пуговицы, как он со всем остервенением и бешенством бросался на охранителей порядка. Валентин унимал пса, но таким тоном, что тот ещё больше шалел от ярости. К исправнику поступили новые жалобы. Положение осложнилось тем, что Валентин любил гулять с собакой по улицам; обыватели, ссыльные, городовые не раз и не два слышали звонкоголосого Валентина, поучавшего собаку в таком духе: «Столыпин, сюда, негодяй! К ноге, стервец!» Всё это кричалось на весь квартал, сея толки, смущение, смех и соблазны. Исправник вновь приглашал Валентина, угрожал Столыпина пристрелить, если пёс не будет переименован. Валентин возмущался произволом, но, привязавшись к Столыпину, всё же перестал производить своеобразные уличные демонстрации. Стражники же заходили к Валентину с величайшей опаской и почти униженно просили его «попридержать» собаку и даже заискивали перед Столыпиным, привыкнув называть пса именем своего высокого начальника, что доставляло и нам и Валентину немало весёлых минут.
Читать далее
0
224