Стален

Как человек, чьё взросление пришлось на непростые 90-е годы, я с особым интересом отношусь к художественным интерпретациям этого периода. Роман Юрия Буйды предлагает читателю одну из распространённых трактовок того времени, где акцент сделан на утрированно негативном изображении российского общества. Главный герой Стален, наделённый особыми способностями, становится своеобразным зеркалом искажённой действительности. Через призму его восприятия раскрываются социальные и психологические проблемы эпохи, однако подача материала порой кажется излишне категоричной.

Роман не лишён существенных недостатков. Главный из них — чрезмерное акцентирование внимания на негативных аспектах человеческой жизни и безысходности судеб персонажей. Система выставлена главным виновником всех бед, а персонажи часто предстают однобокими, лишёнными глубины. Увлечение автором темой угнетения личности приводит к тому, что повествование теряет баланс и превращается в монотонную череду страданий и разочарований. Художественные образы, призванные иллюстрировать трагичность эпохи, порой выглядят надуманными и искусственно сконструированными, что снижает общее впечатление от произведения.

В итоге перед нами предстаёт ещё один вариант хорошо знакомого сюжета о несчастной жертве системы, где творческий гений страдает от непонимания окружающего мира. Особенно показательно то, как в романе изображены женщины — преимущественно через призму их сексуальности, без глубокого раскрытия их душевной красоты и внутреннего мира. Роман, безусловно, имеет право на существование как ещё одна интерпретация сложного периода в истории страны, но его ценность снижается из-за однобокости подхода и излишней концентрации на негативных аспектах.

Проблема творческих и амбициозных личностей заключается в том, что они часто не понимают истинной природы порядка и хаоса. Творческий хаос возникает тогда, когда во главе системы становятся люди, одержимые идеей абсолютной свободы, которая неизбежно перерастает во вседозволенность. В действительности же настоящий порядок зиждется на трёх китах: строгой дисциплине, разумном самоограничении и чёткой структурной организации. Это накладывает особую ответственность не только на лидеров, но и на всё общество. Каждый член социума должен вносить свой вклад в поддержание порядка в сфере своей деятельности, а не ограничиваться лишь творческим самовыражением. Недопустимо жить исключительно в творческом порыве, ожидая, что властные структуры будут обслуживать личные амбиции, за которыми нередко скрывается лишь желание выдать заурядное за гениальное.

А какие ещё ассоциации может вызвать герой по фамилии Игруев? Только рифмы из частушки. Про Сталена Игруева, Кукуево, <ценз.> Аннотация книги завлекает, зазывает: «Плутовской роман про Игруева! Не проходи мимо, читатель-покупатель, будет полный пикареск!» И действительно, вот находим «онкологический эгоизм» (одну букву следует заменить, чтобы фраза обрела смысл); на той же странице дуплетом: «Wooman Home Edition» и «Wooman Professional Edition» (далее в романе Буйда будет щеголять иностранными фразами); через несколько страниц – «кроссовки фирмы Abibas». Так что вечно вызываемая «Скорая», «патье» и «пошлось», диалоги без тире в начале абзаца – всё воспринимается не как недоработка корректора Е. Холявченко, а как глубокий авторский замысел. Замысел, видный уже с первой страницы романа, ведь главный герой Стален ведёт свою родословную от... Вавилена Татарского. Как у Пелевина «Вавилен» образуется из «Василия Аксёнова» и «Владимира Ильича Ленина», так у Буйды «СтаЛен» получается из имён отца и матери героя: Станислава и Лены. Или уже упоминавшееся скрещивание женщины с характеристикой программного продукта: подобная литературная мичуринщина – одна из «фишек» Пелевина (из последних достижений в этой области – iPhuck). И возникает вопрос: что же такое новое хочет сказать Буйда своей стилизацией под Пелевина, если сам Пелевин уже давно не может сказать ничего нового? Тем более что повествование довольно быстро скатывается к банальной модели постсоветского общества: богатые и бедные, а между ними ничего. И на фоне этой унылости – беспорядочная половая жизнь Сталена, следить за которой скоро надоедает. «Монетку жалели, но ведь весь дом знал, что она и впрямь шлюха: её отец расплачивался по карточным долгам телом дочери, когда ей не было и тринадцати». Лариска «была бесхитростной давалкой с гибким телом, смугловатой, с яркими глазами, и в общежитии, кажется, не было парня, который не переспал бы с нею хоть раз». Жильцы не могли унять «Нинку Резинку, передравшуюся и перетрахавшуюся во дворе, кажется, со всеми, включая случайных прохожих и дворников-таджиков». А ещё есть Лотта, Жуся, Лу, Пупа, Жанна, Роза Ильдаровна, Ириска, Люсьена... Нет, это не эротический роман, это мельтешение сценок о «лихих девяностых», о спившихся или ещё спивающихся мужиках, о нуворишах. Повествование не спасают ни сквозные образы (женские туфли, обрубленный мизинец), ни аллюзии, ни философские рассуждения о времени и о России, которые автору так и не удалось вживить в текст. Вот Буйда пишет про порнографический «рассказ «Баня» (тот самый, который приписывается Льву Толстому)». Ладно, мне и без интернет-подсказок известно, что автором считается другой Толстой, но вдумываться в это уже не интересно. Как не интересно следить за номенклатурной гетерой Фриной и её окружением, за жизнью редакций в девяностые. Не вызывают насмешки даже реверансы автора перед толстыми журналами. Причина в том, что текст – мёртворождённый. Вот один из ключевых эпизодов романа: в сталинские годы мать Фрины была содержанкой генерала, которого головные боли доводили до помутнения рассудка. Однажды, во время отсутствия генерала, его военная прислуга перепилась, и один офицер решил изнасиловать юную Фрину и Еву, молодую дочь ещё одной содержанки. Он погнался за ними, Фрина первая забежала в комнату и заперла дверь, так что Евой, которая осталась снаружи, офицер и «поживился». В это время у слабоумного сына генерала шла кровь горлом, девушкам никто не помог. Приехавший вскоре генерал, обнаружив мёртвого сына и узнав о насилии, сошёл с ума, убил всю челядь и мать Фрины. Фрине и Еве пришлось под пулями удирать от него. Итак, девушку чуть не изнасиловали, убили её мать, чуть не убили её саму. Любое из таких потрясений может привести к нервному срыву, а тут сразу три в течение пары часов. А в книге Фрина, мучаясь от совершённой подлости, нисколечко не переживает из-за смерти матери (автору не приходит в голову такой психологический ход: смерть матери Фрина могла воспринять как кару за свою подлость и трусость). Более того, ночью Фрина пробирается на дачу (где её чуть не изнасиловали, убили её мать, чуть не убили её саму), чтобы... забрать свой дневник и шкатулку матери. И там, по воле автора, её насилует-таки неизвестный. Ради чего? Ради того, чтобы напичкать повествование определённой авторской идеей. Ясно, что Буйда не интересуется жизнью своих героев, не чувствует её. Согласно авторской точке зрения, у каждого есть своя психологическая травма, чаще всего семейная или сексуальная, а люди – скопище травмированных индивидов. Отец Лариски убил троих сыновей, трахавших в бане сестру, а мать от этого сошла с ума и бросилась в колодец. Лариска со смехом рассказывает о смерти матери, передразнивая её крик. А на возмущение Игруева отвечает так: «Либо жить, либо помнить. Если помнить всё зло, придётся всех поубивать». Берёт ли это за душу, заставляет задуматься? Увы, нет, потому что искусственно, ненатурально. То же и с главным героем. «Тебе нельзя доверяться хаосу – утонешь. Жизнь – поток, но автор должен быть твердью», – вот слова, вроде бы характеризующие Сталена Игруева (да и рисунок на обложке – об этом). Но как раз твердью, цельной личностью герой не является. Он – безжизненное alter ego начитанного писателя. Закончим тем, с чего и начали: По реке плывёт герой Из села Кукуева. Ну и пусть себе плывёт: Прочитано – и забыто.

Новый роман Юрия Буйды – это своеобразное “письмо к соседу-филологу”. Текст напичкан всем, чем только можно. Радоваться этой искусной головоломке – сложно.

Попробуем объяснить – почему.

В аннотации сказано: «… в горячей эмали одного жанра запекаются цветными вкраплениями примеси жанров других». Уже на этом этапе раздражает язык (а он таковой не только в аннотации, но и в самом тексте): “эмаль одного жанра”, “запекаются примеси других жанров” – такое ощущение, будто автор объелся книжных корешков. Но идём дальше: «… редкий в русской прозе плутовской роман обретает у автора и черты романа воспитания, и мета-романа, и мемуарно-биографической прозы». Сразу ясно: очередная постмодернистская игра – уже порядком поднадоевшая. Разберёмся с жанром. Это, конечно, не один из вышеперечисленных, а самый обыкновенный филологический роман, который как раз и предполагает пляску на костяных страницах классики.

Чтобы было понятно, о чём идёт речь, ненадолго обратимся к нашим литературоведам. Ольга Ладохина писала:

«Литературный процесс XX века ознаменован появлением новых “синтетических жанров” и жанровых форм, одной из которых стал жанр филологического романа <…> Одной из тенденций развития романа в XX веке можно назвать повышенный интерес к проблеме становления творческой личности, в рамках которой появились произведения с главным героем-филологом, что нашло отражение в романах «Скандалист, или Вечера на Васильевском острове» В. Каверина (Некрылов), «Пушкинский Дом» А. Битова (Лева Одоевцев), «Роман с языком» Вл. Новикова (Языков) и др.»

Так и Буйда выстраивает своего «Сталена».

Тут и метаданные из Ильфа и Петрова, вот – из Искандера, вот – абсолютно фольклорная байка, вот – сорокинская копрофилия, вот, собственно, главный герой – писатель Стален Игруев – названный так замысловато, не потому что в его имени соединились Сталин и Ленин, а потому что родители – Станислав и Елена (тут уже Василий Аксёнов нервно хихикает с облака). Буйда, наверное, свято уверен, что всё это очень смешно – измерение члена с помощью спичек, обосравшийся герой, шуточки, которые отпускают второстепенные герои. Нет, это пошлость, дурость и ничего кроме. Но это не самое страшное.

Главный недостаток всей этой авантюры Буйды – намеренная искусственность. Нелепая деревянная поделка, которая стремится превратиться не в “живого мальчика”, как это установлено природой и культурой, а исключительно – в “буратино”. Как тут не вспомнить уже крылатое Мартиновское выражение: что мертво умереть не может. Когда авторская фишка (приём, особенность, уникальность – как удобней) – маячки для филологов – становится навязчивой и частой, это отвращает от текста. У Юрия Буйды это происходит буквально с первой сотни страниц.

Расчёт писателя – на “умного” читателя. Все маячки заметны. Для тех, кто не в состоянии заметить, – настолько простой, глуповатый (он же плутовской) сюжет, что внимание не должно бы будет развеяться. Возможно даже, что “простой” читатель примет «Сталена» с восторгом. Все компоненты “бестселлера” здесь есть. Провинциальный литератор пытается покорить Москву. (К слову провинциал- эротоман куда сложней и любопытней расписан Алексеем Ивановым в романе «Блуда и МУДО»). Временной охват – от Сталина до наших дней. По мере освоения хроноса и топоса возникают метаданные из характерных для этого хронотопа культурных текстов. Всё в принципе предсказуемо, а от этого утомительно.

Когда то и дело автор (метафорически) кричит со страниц своей книги: «Сталена на вас нет!..» – то есть ешьте ещё и ещё это “деревянного мальчика” – это очень и очень раздражает. Игра в классики не удалась.